— Ты и в самом деле чокнутый, — сердито проворчал Артист, глаза его сузились, мешки под ними набрякли, а вообще-то цвет лица у него был здоровый, щеки с красноватым отливом, как у полнокровных людей, да он и был здоров, несмотря на то что вел до колонии жизнь барскую, довольно быстро наловчился управляться с лесиной, от работы не отлынивал, понимал: это для него же и нужно.
Артист тут же объяснил Антону: как же он мог бояться брать, если он долю отдавал, а кому — это он ни на суде, ни на следствии не показал, да и показывать было бы глупо, потому как ничем бы он своих действий не подтвердил. Тот, кто получал долю, делал вид, что и не знает об этом, ему все передавалось через другие руки, через его помощника, да и тот сам ни к чему не прикасался, вся главная почта шла к помощнику, и пакет с особым обратным адресом тоже попадал в его комнатенку, заказная бандероль — не более, а что дальше происходило с этим пакетом, Артист не знал: может быть, и к рукам помощника прилипало, но Артист ни на кого грешить не хочет, а этот невысокий, старый, крепкий, как валун, поросший мхом человек был молчалив, ни на какие банкеты не приходил, про его жизнь Артист и сейчас рассказать ничего не может. Только он узнал от знакомых, когда уж сидел, что помощник ушел на персональную пенсию, уехал куда-то на юг доживать, но вскорости вернулся и опять объявился при хозяине, теперь уж в должности консультанта. Попробовал бы Артист на следствии или суде что-либо ляпнуть про долю, ему не только бы не поверили, его бы в клевете тут же обвинили, доказательств-то у него никаких. Почтовые квитанции?.. Вот чудак, ведь это служебные отправления. Но не только это…
Артист ведь из-за этой самой доли чувствовал себя под защитой, если честно сказать, то и теперь живет надеждой: ну, еще год, два, а потом его вытащат отсюда, не могут не вытащить, все же он кое-какие дела знает и о них нигде — даже полшепота. Есть, правда, кое-что из устаревшего, однако же и ныне может, как взрывчатка, сработать. Вот, например, в одном городе есть краеведческий музей, там почти у входа еще с конца прошлого века лежала уникальная глыба малахита. В прежние времена этот самый малахит считали обыкновенным поделочным камнем, спутник меди, так сказать, его и в отвалы сбрасывали, и на краску терли, а ныне он по стоимости приравнен к золоту. Так вот, у одного большого чина в столице надвигался юбилей, и кто-то из хозяев города припомнил: чин — наш земляк, было замечено, малахит — его любимый камень, а эта глыба — она вроде бросовой, ну и не худо бы из нее сотворить нечто прекрасное, вот, например, туалетный столик наподобие тех, что стоят в Эрмитаже, резчики камня еще не перевелись, есть старики мастера. Оплатили этим бажовским дедам из казенных денег, как за исполнение важного государственного заказа, и юбиляр столик принял, правда, замечание сделал: зеркало надобно бы овальное тут ставить, а не круглое. Сколько этот столик ныне стоит, Артист и подсчитать не берется, да, пожалуй, ему и цены нет. Тот большой чин, что юбилей отмечал, был удостоен высоких почестей за то, что сумел до преклонных лет дожить, и вскоре скончался. Однако те, кто это дело затеял, карьеру свою сотворили, ныне в Москве пребывают, суровые речи произносят о наведении строгого порядка в державе, да и малахитовый столик не в казне, а в семье покойного, частная, так сказать, собственность, или, как любят уточнять законники, — л и ч н а я.
Вот это вроде бы мелочишка, но стоит это дело высветить, то по нынешнему времени не одна семья без кормильца останется. И все же это малахитовое дельце — цветики, а про ягодки Артист будет полностью молчать, но до поры до времени. То, что он сейчас отбывает, у него к высоким людям претензий нет, тут он сам дурак: не так жил, слишком уж добр был и беспечен, а надо было потише, но ведь жизнь одна, должна же она проходить весело и на грани опасности… Однако же глупостей натворил, за глупости и платить надо, но не полную цену. Вот посидит, и если никто не шелохнется, чтобы его вытащить — нужно ведь, чтобы и время прошло, кое-что забылось, — ну тогда пусть пеняют на себя, он загибаться здесь в дерьме не намерен, а если ему эту участь уготовили, он расквитается. Начнет с малахитового столика — это и будет предупреждением, если тогда не пошевелятся, то пусть добра не ждут…
Все это Артист рассказывал Антону по кусочкам, отрывочками, но постепенно все складывалось в единую картину и Вахрушеву делалось не по себе. Однажды, так слушая, он сказал Артисту:
— Выходит, у вас какая-то мафия!
Артист посмотрел на него, глаза его зажмурились, и он неожиданно повалился в хохоте, он захлопал себя по ляжкам, а не в меру пухлое его лицо собралось в крепкие морщины, и серые глаза засверкали совсем по-молодому.