— Ну дурак, вот дурак! — воскликнул он. — Какая тут может быть мафия в Расеюшке нашей. Кишка тонка. Мафия — железная организация. Она не одно поколение воспитала. У нее высший порядок. Все катаклизмы двадцатого века пережила. Свои законы выработала, по которым живет. Там не дыхни, не шелохнись без дозволения свыше. Действуй и делай, что велят. Нагрешил — уходи. Совсем! Споткнулся — поднимут. А с нашим расхлебайством возможно такое?.. Ну, один берет, ну, другой дает, прикрывается долей. А порядка все равно нет. Круговая порука — это еще не мафия, а так, семечки. Трень-брень, игры в подкидного дурака. Находились, конечно, такие, что пытались людишек в один клан сбить, повязать их одним делом, да потом оказалось: а зачем? Особо хитроумных игр затевать не надо. У нас под ногами много лежит, наклонись, не ленись, подбирай. Только и делов. Вся забота, чтобы не увидели, как подобрал. Трудно брать, когда везде железный порядок. Чтобы его обойти — нужна борьба умов… А ты вот послушай, что в колонии люди говорят. Они ведь все на полной беззаконности произросли. А если кто сюда загремел, то опять же из растебайства своего. Сам подставился. Вот он я, кушайте меня с перчиком на чистом сливочном масле. А аккуратные, они в безопасности. На фига им твоя мафия? Чтобы перед верховными по струночке ходить? Да ведь народ, который свои дела делает, не очень-то дисциплину уважает. А в мафии эта самая дисциплина — первое правило. Так что мы, мил мой, до мафии еще не доросли.
Для Антона такой поворот был неожиданным, он тоже рассмеялся и снова спросил Артиста о том, на что ответа не получил:
— Ты все же не темни, ответь: почему брать не боялся, а от слов, когда тебя старый честняга шуганул, сдрейфил?
— Моряк ты, моряк, вся задница в ракушках, — вздохнул Артист, — вот выпусти меня отсюда, и я тебе через годик от приговора отмоюсь. Начну всех ублажать, пущу слух: мол, была ошибка, безвинно пострадал, меня и жалеть начнут. А почему бы и не пожалеть человека, если он зазря на лесоповалах горбатился по ложному навету, так сказать. У нас таких очень жалеют, особенно в театральной среде. Там ведь и песенками блатными балуются с удовольствием… Да, народ у нас жалостливый, такую слезу разведут, сам поверишь в свою невинность, того и глядишь, на постриг в монахи пойдешь. А вот если мне политику пришлепают: мол, такой-сякой, чуждые идеи насаждал, репертуар, допустим, строил с душком… ну, терминов много было, и еще новые появятся: не космополит, так ревизионист, абстракционист, да черт-те знает какой там еще «ист». Тебе этот термин на лоб прибьют, ничем не отмоешь, кислотой не вытравишь. Кранты! Никто не пожалеет. Кому мараться о тебя охота? Да и за что тут жалеть. Сука, скурвился, чуждым взглядам потакал, такого не воротишь на стезю праведности. Вот чего, моряк, я и боюсь пуще пущего. С ярлыком меня отсюда никто тащить не будет. И кому я такой нужен? Ведь и не пустят никуда, ни в какую загранку. Не так?.. Тебя разве бы с худой характеристикой в плавания по чужим морям пустили? Ни за что!
— Пожалуй, что и так, — согласился Антон.
— Вот то-то, — торжествующе подвел итог разговору Артист…
А в тот день, когда они сидели под елью и накрапывал мелкий дождик, и каждый из них поглощал свой обед из алюминиевых мисок, — Артист уже выскребывал со дна остатки, — Антон внезапно ощутил резкую боль в животе, его словно ударили горячим жгутом, он выронил миску, чувствуя, как весь покрылся потом, хотел вздохнуть, но не смог, перед глазами закружились желтые шары, и тут же началась рвота. Такое уж с ним было, но на море, он тогда еще не знал, что у него язва, и подумал: это приступ морской болезни. Ведь это только легенда, что моряки ей не подвержены, на самом деле она хватает всякого, но разные люди по-разному реагируют: одних клонит в сон, у других возникает неуемный аппетит, много и других есть признаков морской болезни, но для моряка почему-то позорным считается, если он, как пассажир или новичок, начинает травить. Когда его схватило на море, он испытал вместе с болью стыд, а тут, пытаясь победить свою беспомощность, корчась под елью, думал: это, наверное, конец, ведь ему сделали операцию и он себя долго чувствовал нормально.
Артист поднял такой шум, что все к ним сбежались, дали Антону воды прополоскать рот. Газик, что привез обед, еще стоял на дороге, решили Антона отправить с ним в барак, а там фельдшер разберется, как дальше быть. Дорога оказалась мучительной, его било, колотило, бросало в пот, и более всего он боялся, что у него снова начнется рвота. Потом он впал в забытье и очнулся в изоляторе. Толстый, с волосатыми руками фельдшер, попавший в здешние места за тайную продажу дефицитных лекарств и наркотиков, сопел над ним, ощупывая живот, заставил выпить каких-то порошков, потом сказал: