— Тебе, наверное, в больничку надо. А покуда лежи, — и вдруг сделался строг лицом, побагровел: — И без баловства!
Антон усмехнулся: вот эскулап чертов, ничего не понимает, да еще не доверяет. Впрочем, наверное, иначе нельзя, симулянтов хватает. Антон так ослаб, что не мог ему ответить, надо было поспать, почему-то он боялся уснуть, но все же сон его одолел. Проснулся ночью, она была светла, и сквозь небольшой проем окна пробивался тусклый свет, освещая белые стены, табуретку рядом с топчаном, а в углу, как в камере, стояла параша. Он поднялся, боясь, что может упасть, но почувствовал — на ногах устоит; прошел в угол по нужде, снова лег, прислушиваясь к себе: боль держалась в животе, но не резкая, а тупая и нудная. Он подумал: произошло самое скверное из всего того, что могло с ним тут произойти, — он снова заболел, а это неизвестно как кончится. Теперь он многое знал о порядках в колонии, его и в самом деле могут отправить в больничку, а это, судя по разговорам отбывающих срок, где-то километрах в трехстах, стало быть, повезут его с оказией, не гнать же из-за него машину, повезут, если нужно будет оперировать, а что потом — никому не ведомо. Одни этой больнички боятся более всего на свете, другие судьбу молят — вот бы туда попасть, возможна ведь и актировка — досрочное освобождение по болезни, но, конечно, все знают, каких больных освобождают: от которых ни в колонии, ни на воле никакого толку, ведь уже не жильцы. Но всегда есть надежда: врачи ошиблись, человека отпустили как безнадежного, а ошиблись, ведь часто они врут, а там лишь бы выбраться, лишь бы снова оказаться на воле — найдется способ встать на ноги, да, бывали и такие никчемные мечты.
И все-таки странно, что с Антоном это случилось, когда он не работал, а тихо сидел с Артистом под елью, ну, поднял бы что-нибудь тяжелое… впрочем, до этого кантовал здоровую лесину, а реакция могла наступить позднее. Ну вот, если покопаться, то, пожалуй, и можно найти объяснение. На воле бы его не пустили на такую тяжелую работу, хотя операция и прошла давно, но ведь все может случиться. И конечно же внезапно… «Внезапно», — усмехнулся он. С людьми всегда все происходит внезапно: ложится человек спать счастливым, а его будят телефонным звонком и сообщают такое, отчего вся его жизнь летит под откос, а то ходит он здоровяк здоровяком, а на первом же медосмотре ему называют диагноз болезни, от которой ничем не спасешься… Конечно, у каждой внезапности есть невидимая взгляду подготовка, все совершается не «вдруг», но обнаружить такое бывает возможным, когда оно уж свершилось… Разве не так произошло с ним самим, когда он загремел в эту колонию? Ведь до сих пор он не может до конца разобрать: как это с ним случилось?
Конечно, в Третьякове он был не чужой, ему и пристанище сразу нашлось у Найдина. Первое время после операции Антон приходил в себя, и в нем все более и более укреплялась мысль: остаться в родном городе навсегда, хватит, помотался по свету, здесь тоже люди живут, да и его помнили, были и такие, что знавали отца.
До войны отец слесарил в мастерских, что помещались подле торговых рядов на площади, да ведра лудил, кастрюли. Его издалека видно было — высокий, широкий в плечах, а в войну попал на флот, остался в нем пожизненно, все никак не мог до дому добраться, а мать ждала, ждал и Антон.
А когда приезжал внезапно отец, ходил по Третьякову — грудь колесом, усы кверху закручены, — матери эти усы не нравились, говорила: помнит, прежде видела таких усатиков на цирковых афишах, на которых рекламировали борцов, уж очень до войны была в моде французская борьба, в Третьяков приезжал цирк «шапито», и все второе отделение отдавали схваткам борцов. Однако Антону все в отце нравилось, кроме его тяги к бутылке. Антон всерьез переживал, когда отец вдруг начинал тосковать. Мать его запоев не боялась, страдала за него, жалела его, беспомощного в такие дни, а он пил и плакал, а утром так маялся, казалось — вот-вот отойдет, и мать сама бежала в магазин. Такое длилось с неделю. Но потом еще несколько дней отец ходил мрачный, твердил: не могу, мол, здесь, умолял мать — поедем на море, в Одессу или в другой морской город, а она спрашивала: что там делать буду, ведь ты на корабле уйдешь, а я — только ждать? Это я и здесь могу. Она и ждала. А он нет-нет да и нагрянет, всяких тряпок навезет, необычных игрушек для Антона, поживет, поживет и снова затоскует. Но она его любила, и Антон любил. Да и нельзя было обидеть: хоть он из себя изображал человека твердого, но Антон видел: он во многом слаб. Чудесно рассказывал про разные страны, даже соседи приходили слушать. Антон так до сих пор и не знает: когда он правду говорил, а когда сочинял. Однако ж все его рассказы были со значением.