— Очень рада, что мои стихи по душе морякам. Я все собиралась прийти к вам в училище, меня давно просят.
А Вадим Гущинский разговорился: пожалуй, он с нами проконсультируется, у него созревает желание написать поэму о море.
С сожалением мы вышли из гостеприимного дома на Марсово поле, окутанное метелью. Снег больно колол лицо, забивался за ворот. До училища мы добрались пешком.
Как раз в это время я запоем перечитывал Пушкина, Лермонтова, Блока и, разумеется, флотских поэтов, в первую очередь Алымова, Лебедева (жизнь Лебедева оборвалась так рано!).
Я повторял его вдохновенные строки:
Хотелось узнать побольше о Лебедеве, но в училище уже почти позабыли о нем. Со дня его гибели прошло около двадцати лет. Я разыскал в библиотеке рассказ Лавренева:
«Алеша Лебедев приходил ко мне каждую неделю в отпускной день, к вечеру… Особым, только ему присущим движением плеч, легким и быстрым, он освобождался от своей курсантской шинели-однорядки. Приглаживал перед зеркалом дымные вихры, которые сам называл волосами „ослиного характера“. Точно и щегольски заправленная фланелевая рубаха с четырьмя узенькими золотыми полосками на рукаве обтягивала его крепкие плечи. От маленького роста Алеши плечи казались непомерно широкими. И забавной увалистой походкой — он сам придумал себе эту раскачку — Алеша шел за мной в кабинет, похожий на детского плюшевого медвежонка с хитрыми пуговками глаз…»
Я ясно себе представлял, как они выкуривали по трубке и Алеша читал своему старшему другу:
Проходя через круглый компасный зал, я задерживался — о нем писал Лебедев. На меня «находило», и я вспоминал:
Ветер действительно бил в старинные окна.
В кубрике снова читал Лавренева.
«В мае, — вспоминал Лавренев, — он пришел ко мне уже не в курсантской фланелевке, а в новом синем кителе с лейтенантскими галунами. Пришел прямо с выпускного парада, проникнутый бодрящим ритмом марша, свежий, молодой, чистый, как утренняя волна на песчаном взморье.
Он весь сиял… И едва успев бросить на подзеркальник впервые надетую командирскую фуражку, он начал читать мне написанные накануне стихи…»
Не эти ли?
«Он побыл у меня недолго. Он торопился к девушке, которую любил» («И ты мне, родная, дороже всех девушек нашей земли, и петли путей и дорожек не зря нас друг к другу вели…») «Он хотел поделиться с ней своей молодостью и радостью…»
Лавренев подарил Алексею дорогую трубку.
«Стремительным рывком он схватил мою руку и смял ее, посмотрел мне в глаза взглядом, который я не умею назвать…»
С этой трубкой, когда началась война, Алексей Лебедев ушел в море. Лавренев получил телеграмму: «Балтийцы раскуривают свои трубки полным накалом за Родину. Привет. Алеша».
Он погиб где-то на траверзе Киля. С его лодки было принято радио: «Потопили транспорт противника 14000 тонн». Потом наступило молчание…
«Мне невыносимо думать об Алешиной смерти», — писал Лавренев.
Мне тоже. Я перечитывал его письма матери:
«Сейчас, в милую осеннюю пору, особенно чувствуешь, как хороша жизнь, как кратковременна она, как бессмысленно уничтожение на войне лучшего, что вырастило и сделало человечество. А между тем выход только один: драться, драться и драться…
И накануне самого серьезного из походов я не раскаиваюсь, что выбрал себе военно-морскую профессию…»
Какие стихи унес он с собой? Сколько бы написал он о крепкой дружбе морской, о законах морского товарищества, о том, что «лучшим страна доверяет бороться и лучших она одевает в бушлаты…»?
Я сберег его фотографию, вырезав ее из журнала. Для меня он остался всегда молодым.