— Приду ли я! — вскричал Сержи. — Я скорее погибну навеки, чем откажусь пойти за тобой.
— Кто меня любит, тот за мной идет, — сказала Инес и рассмеялась каким-то странным и жутким смехом.
В то же мгновение она подняла свой саван, и мы ее больше не видели. Мрак отдаленных частей огромного зала скрыл ее от нас навсегда. Я преградил дорогу Сержи и с силой схватил его за руку. Бутрэ, пришедший в себя при виде угрожающей другу опасности, поспешил мне на помощь. Даже Баскара и тот поднялся со своего кресла.
— Сударь, — сказал я Сержи, — как старший вас по годам, как ваш начальник по службе, как ваш друг, как ваш капитан запрещаю вам трогаться с места! Разве ты не понимаешь, несчастный, что на тебя ложится ответственность за нашу жизнь? Разве ты не видишь, что эта столь обаятельная женщина, увы, не что иное, как магическое орудие, используемое скрывающейся в этом вертепе шайкой разбойников, чтобы разъединить и погубить нас? О, если бы ты мог свободно располагать собою, я готов был бы понять твое ослепление и пожалеть о тебе, ибо Инес обладает всем тем, что способно оправдать подобную жертву. Но вспомни, что на нас не решаются напасть, прежде чем наши силы не будут разделены, и что, если нам суждено умереть здесь, то мы обязаны продать свою жизнь возможно дороже, а не погибнуть в грубой западне! Сержи, ты прежде всего принадлежишь нам, и ты нас не оставишь!
Сержи, рассудок которого был подавлен, казалось, множеством противоположных чувств, пристально на меня посмотрел и без сил повалился в кресло.
— А теперь, господа, за дело! — продолжал я, стараясь закрыть дверь, с трудом повернувшуюся на ржавых петлях. — Навалим на двери эту старую мебель и укрепимся за нею, как за баррикадою! Прежде чем она уступит почти неизбежному штурму, у нас будет время принять меры и приготовить оружие. Мы в состоянии сопротивляться по крайней мере двадцати разбойникам, а я сомневаюсь, чтобы их было так много.
— Я сомневаюсь также, — сказал Бутрэ, когда предосторожности были приняты и мы снова уселись за круглым столом, у которого, наконец, сел и Баскара, несколько успокоенный нашей решимостью. — Меры, рекомендованные капитаном, внушены благоразумием, и самый бесстрашный солдат нисколько не порочит своего достоинства, предохраняясь от неожиданностей. Однако представление, составленное об этом замке капитаном, кажется мне лишенным всякого правдоподобия. В наши дни, под угрозой французского оружия, посреди неутомимой бдительности полиции, в полулье от большого города шайка преступников не смогла бы безнаказанно укрываться в развалинах старого здания. Это вещь еще более невозможная, чем все то, возможность чего мы так недавно отвергали!
— В самом деле, — сказал я насмешливо, — уж не думаете ли вы, Бутрэ, что Вольтер и Пирон были бы с вами согласны?
— Капитан, — ответил он с холодным достоинством, которого я раньше в нем не предполагал и которое, без сомнения, было внушено ему новыми представлениями, возникшими в его уме. — Невежество и самонадеянность моих утверждений заслуживают этой иронии, и я нисколько ею не оскорблен. Я полагаю, что Вольтер и Пирон смогли бы не лучше меня объяснить все только что происшедшее на наших глазах. Но что бы это ни означало и каковы бы ни были его последствия, позвольте считать, что враги, с которыми мы имеем сейчас дело, отнюдь не нуждаются в том, чтобы двери были открыты.
— Добавьте к этому, — сказал Баскара, — что подобное поведение невероятно даже для самых неловких грабителей. Посылать к вам Инес, да еще в таком наряде, Инес, на которую вы смотрите как на их сообщницу, — это значит пробудить в вас опасения, а не рассеять их. Неужели вы предполагаете в них надежду, что найдется безумец (прошу прощения у сеньора Сержи), готовый последовать в могилу за призраком? Ну, а если на это рассчитывать невозможно, то к чему расходы на такое роскошное привидение, годное лишь для того, чтобы внушить вам осторожность? Разве не естественнее было бы предоставить вам провести первую половину ночи в ослеплении безумной беспечности и затем дождаться момента, когда вы, охваченные сном и винными парами, дадите без труда себя перерезать, если только ваши пожитки, кстати, весьма легковесные и способные скорее их выдать властям, чем обогатить, могут служить приманкою для их алчности? Что касается меня, то в вашем объяснении я вижу лишь усилие неверующего ума, упорствующего вопреки очевидности и предпочитающего скорее верить расчетам своего ложного благоразумия, чем чудесам господа.