В одиночной камере каторжной тюрьмы я также раздумывал о пути, по которому должны пойти наши младшие. Убежден, они должны готовиться к борьбе, и началом всего явятся обширные знания. Мне хотелось быть их первым наставником, самому их учить. Нечего говорить, что такие побуждения усиливали мое стремление к свободе. Я бросался было и к железной решетке и к штыкам, и застенок пробовал ломать, но все вотще!
…А что молодежь смыслит в музыке? В игре, пении, танцах? А спортом занимается? Мне представился раз случай, с риском понятно, удрать от жандармов на велосипеде. Увы, я не умел ездить…»
Младшему брату Петру:
«1914 год. София.
Сердечный привет молодежи от старика!
Что делаете и как живете? Видно, что учебный план не получен от меня. Проходите ли языки, по каким учебникам? Какие учебы выбрали из математики?
Рекомендую прочесть книгу «Национальный вопрос с.-д. партии» О. Бауэра. Выводы и замечания даны не в нашем духе…»
«1915 год. Женева.
Здравствуй, брат!
Если действительно хочешь что-нибудь понять в жизни — читай, учи языки, снова читай. Познакомься с Ломоносовым (отец русского печатного слова), Пушкиным (отец русской поэзии, художества), Лермонтовым, Тургеневым, Гоголем, Достоевским, Белинским, Грибоедовым, Гончаровым, Добролюбовым, Чернышевским, Некрасовым, Писаревым, Успенским, Надсоном, Чеховым, Толстым, Горьким, Андреевым, Соллогубом, Буниным, Куприным, Вересаевым.
Из иностранцев: Шекспир, Байрон, Франс, Гюго, Гёте, Ибсен, Шиллер, Бальзак, Гауптман, Мольер, Лондон…»
…Итак, Самуил не устоял перед соблазном повидать родных. В первый и в последний раз в своей жизни он ехал по личному делу, просто на отдых. Впрочем, Грузия в ту пору была не очень подходящим местом для отдыха.
На улицах Тифлиса офицеры из «батальона смерти» арестовывали большевиков. Для «верности» они сверялись со списком, составленным для комендантского управления эсером Ребрухом. Разгоралась жестокая борьба большевиков с грузинскими меньшевиками, националистами, с кандидатами в местные бонапарты. И прежде чем Ной попал в свое селение Парцхнали, обнял мать, ему пришлось выступить на нескольких митингах.
Родственники, друзья, бывшие ученики нетерпеливо ждали Самуила на станции в Белогорах. Поезд из Тифлиса прибыл, постоял, двинулся дальше, а Буачидзе так и не появился. Куда он исчез, неужели что-нибудь случилось после отъезда из Тифлиса?
Ничего особенного для того времени не приключилось. Просто в вагоне вспыхнула жаркая перепалка о войне, большевиках и будущем Грузии. Буачидзе увлекся. Он едва успел выскочить из вагона на следующем разъезде. Предстояло шагать назад, в Белогоры.
Крестьянский дом старика Гиго — так односельчане обычно называли отца Ноя, Григория Буачидзе, — не мог вместить даже небольшой части гостей. Одним из первых приехал повидаться двоюродный брат — Моисей Буачидзе. В его доме в Белогорах Самуил и Серго Орджоникидзе не раз устраивали тайные сходки крестьян и железнодорожных рабочих, бурные дискуссии с меньшевиками и эсерами, заседания штаба боевой дружины. У Моисея в тайниках, вырытых в подвале дома и на кукурузнике, хранилось оружие, прокламации.
После падения Квирильско-Белогорской республики каратели жестоко избили Моисея Буачидзе, дом его и все вещи сожгли дотла, большую семью пустили по миру. Кое-как став на ноги, Моисей Захарович вновь оказывал приют и всяческую помощь революционерам, снова делился с ними последним.
Моисей всегда внимательно следил за деятельностью двоюродного брата и часто говорил:
— Я буду считать себя самым счастливым человеком, если доживу до того, когда мой первенец Теймураз (домашние чаще его называли Сосо) пойдет по пути Самуила.
…Родственники, друзья, совсем незнакомые крестьяне с утра до позднего вечера навещали Ноя, задавали всевозможные вопросы, требовали самого подробного рассказа о событиях в Петрограде и Тифлисе, спрашивали, когда вернутся с фронта сыновья и когда будут делить землю. Ной говорил о близости настоящей революции, той, что покончит с войной, отдаст власть в руки народа.
— Дай бог, дай бог! — неожиданно заключил одну из таких бесед крестьянин Меланчий Табукашвили. — Может быть, тогда и мой Лукиан вернется?!
— Где он? — с живым интересом спросил Ной.
— Письмо недавно получил, а что за город и где он, извини, дорогой, не знаю.
Лукиан был одним из учеников Буачидзе. Способный и озорной мальчик очень напоминал Ною Серго. Он так же легко учился, был прям и горяч, не боялся заступиться за товарища. И Ной, не колеблясь, преподавал Лукиану науки, совсем не предусмотренные «высочайше утвержденной» программой для двухклассного министерского училища, давал мальчику книги из библиотеки, открытой в Белогорах социал-демократами. А когда у Ноя собирался подпольный кружок, Лукиан устраивался со своими самыми надежными дружками на дворе. Для виду затевалась какая-нибудь игра, а тем временем маленькие часовые зорко следили, чтобы никто чужой тихонько не приблизился, не заглянул в окошко.
В более поздние годы Ной не встречался со своим воспитанником. Знал только, что после училища Лукиан поехал в Баку, стал со своими старшими братьями работать на нефтепромысле. Затем его забрали в солдаты.
Сейчас Лукиан писал отцу, что находится на узловой станции Коростень Юго-Западной железной дороги. Состоит в революционном солдатском комитете и еще в феврале вступил в партию большевиков. «Молодец Лукиан», — с удовлетворением подумал Ной.
Тем же простым и ласковым словом «молодец» встретит в сентябре 1919 года Лукиана Табукашвили Ленин. К тому времени земляк и ученик Ноя стал одним из руководителей забастовки двухсот тысяч украинских железнодорожников, этого грандиозного выступления против гетмана Скоропадского и немецких оккупантов, испытал на себе все муки германского концентрационного лагеря. Ноябрьская революция в Германии освободила Лукиана, он вернулся в Коростень, снова окунулся в водоворот революционной борьбы.
Табукашвили выбрали командиром бронепоезда «Коммунист Коростенского района», а вскоре и начальником бронеколонны. О поразительных подвигах Лукиана Ленину рассказал Подвойский, бывший в решающие дни Октября председателем Военно-революционного комитета Петрограда, затем народным комиссаром по военно-морским делам Украины.
Ленин, чтобы лучше познакомиться с героем, пригласил Лукиана домой. Отвечая на расспросы Владимира Ильича, Табукашвили сказал, что его любимым учителем был сын простого, бедного грузинского крестьянина, удивительно сердечный и умный человек Самуил Буачидзе.
— Вот оно что! — воскликнул Ленин. — Товарища Ноя я хорошо знал. Его нельзя было не любить!
…К концу недели Ной заторопился обратно во Владикавказ. На день он задержался в Белогорах. Вместе с братом Андреем и племянником Сосо Ной обошел все памятные уголки, будто предчувствовал, что это прощанье, что уже больше никогда не удастся ему побывать в старой школе, помечтать на поляне в глубине ущелья — укромном месте, где мальчиками Самуил и Серго обменивались самыми сокровенными мыслями.
Старой школе пошел в наши дни восемьдесят шестой год. Она дала Грузии много замечательных ученых, общественных деятелей, военачальников. Среди ее питомцев и два младших брата Самуила — Петр и Андрей.
Под влиянием Самуила оба совсем еще мальчишками участвовали в маевках, в подпольных кружках и с оружием в руках утверждали советскую власть в Грузии. Петра арестовывали, держали в Кутаисском замке и царские власти и меньшевики.
Серго Орджоникидзе, тогда он был секретарем Закавказского крайкома партии, посоветовал Петру и Андрею поступить в университет. В трудные минуты Серго не р'аз помогал обоим, подбадривал и материально поддерживал. Оба стали профессорами.
В 1937 году Андрей, директор сельскохозяйственного института, трагически погиб. Петр Григорьевич, очень похожий на Ноя и лицом и ростом, такой же мягкий в отношениях с людьми и такой же неумолимо требовательный к себе, много лет заведует кафедрой в медицинском институте, пишет научные труды, ведет общественную работу.