– Ничего.
– Это ложь.
Это утверждение – не вопрос.
Он вздыхает.
– Возможно.
Я подталкиваю парня к кухонному стулу, придерживая мешочек со льдом на его руке.
– Не возможно, а точно.
Наконец, он открывает глаза.
– Ты знаешь, каково это, когда ты не в силах изменить что-то?
Я вглядываюсь в его лицо. Он серьезно?
– Мой брат психически нездоров, а мама погибла в автомобильной аварии, – говорю я ему. – Конечно же, мне известно, каково это.
Он вздыхает и смотрит в сторону, как будто я говорю о каких-то банальных вещах и на самом деле не могу его понять.
– Твой брат не кажется больным, – отвечает он, – по крайней мере, насколько я могу судить по вашему разговору.
– Ты прав, – осторожно произношу я. – Но если мы чего-то не замечаем, это не значит, что этого действительно нет.
Дэр смотрит на меня, его глаза темные, как ночь.
– Это точно.
Он встает со стула и стягивает с себя футболку, немного вздрагивая, когда ему приходится двигать руками. Он сминает и бросает майку, испачканную брызгами крови, в раковину, а я с трудом могу дышать, глядя на кубики его пресса. Ребристые, словно стиральная доска, они оживают прямо перед моими глазами, и мне хочется пробежаться по ним пальцами, как по морской ряби, проследовать к узкой гряде темных волосков внизу живота к самому краю его шорт, чтобы узнать, что скрывается дальше.
Но я прекрасно знаю, что скрывается дальше.
И это заставляет мои щеки краснеть.
– Как ты живешь здесь? – спрашивает он, и его вопрос заставляет меня проследовать за его взглядом.
Сейчас он смотрит в окно, на черный дым, клубящийся над трубой крематория. Я вздрагиваю, когда понимаю, что он думает о топливе для этой печи. Мертвые тела.
Пожимаю плечами.
– Я привыкла. Есть места и пострашнее.
Он смотрит на меня так, словно я недостаточно его убедила.
– Что? Серьезно?
Я киваю.
– Да. Я знаю одно, которое находится совсем рядом.
– Хотел бы я увидеть это место однажды, – говорит он мне, – иначе мне будет сложно в это поверить.
Я улыбаюсь.
– Договорились. Но только если ты расскажешь мне, что с тобой случилось. За что ты так истязал себя? Зачем было бить себя по рукам?
– Я бы не хотел заводить этот разговор прямо сейчас, – отвечает Дэр, снова облокачиваясь на кухонную тумбу, это выходит у него настолько расслабленно, что у меня от этого болит душа. – К тому же ты сейчас используешь один из своих вопросов, и я, получается, не могу на него не ответить.
Я не упускаю возможность.
– Да, ты все правильно понял.
Он вздыхает, потому что именно этого он и ждал. А я снова начинаю погружаться в темные глубины его глаз, потому что они поглощают меня, подобно бездонным черным дырам.
– Я очень зол на себя, – наконец произносит он, словно это и есть ответ.
– Это я поняла, – иронично говорю я. – Но вопрос был в другом… Почему?
Он смотрит мне прямо в глаза. Боль отпечаталась на его лице. Нечто настолько жалобное и ужасное, что мой желудок невольно сжимается.
– Потому что есть что-то, чего я не в силах изменить. И потому что я позволил этому произойти, – в итоге отвечает он мне, – Я не могу контролировать происходящее. Это глупо. И это выводит меня из себя.
– Тебя выводят из себя твои собственные эмоции? – непонимающе интересуюсь я, моя бровь поднимается.
На этот раз он ухмыляется, и тяжесть постепенно отступает.
– Только когда они глупые.
Он поворачивается, словно собираясь выйти из кухни, и я задерживаю дыхание.
В верхней части спины Дэра я вижу татуировку, проходящую по его лопаткам.
БУДЬ СВОБОДЕН.
Никогда не видела более подходящего тату, особенно у парня с таким подходящим ему именем. Если кто и живет свободно, так это Дэр.
– Мне нравится твоя татуировка, – говорю я, ощущая, как сбилось мое дыхание.
– Свобода – это иллюзия, – отзывается он.
Мне хочется узнать, почему, но тогда я использую еще один вопрос, поэтому я просто пускаю все на самотек. По крайней мере, сейчас.
Он появляется минуту спустя, и теперь на нем чистая футболка.
– У нас дома есть чистая марля и бинт, – сообщаю я. – Если хочешь, можешь пойти со мной, я помогу тебе перебинтовать раны. Мы с Финном сегодня выловили немного крабов. Так что потом ты можешь остаться на ужин.
Я не спрашиваю. Это скорее инструкция. И как ни странно, Дэр кивает.
– Хорошо.
Я приподнимаю бровь.
– Хорошо?
Он улыбается, и теперь я вижу, что тот Дэр, которого я знаю, вернулся, очаровательный и дружелюбный.
– Да. Хотел бы я увидеть, они и правда кричат, когда их бросаешь в кастрюлю?
Я прихожу в легкий ужас, потому что он находит это смешным.