Я смотрю в сторону.
– Да, я верю. Потому что это правда.
– Но это не так. Лично я верю, что когда пришло твое время, смерть уже не обмануть. Я уверен, что ты, живущая всю жизнь в доме, где находится похоронное бюро, тоже веришь в это. У некоторых вещей нет объяснения.
– Но иногда оно есть. И в моем случае это телефонный звонок.
Дэр встряхивает головой.
– Это оказалось не так просто, убедить тебя в неправоте. Но я знаю это наверняка.
– Ну что ж, попробуй, – отвечаю я, в попытке установить перемирие. – Но если даже у Финна и моего отца не получилось, то сомневаюсь, что у тебя выйдет.
– Вызов принят, – серьезно произносит он, и от его взгляда у меня перехватывает дыхание.
– Какое тебе вообще до этого дело? – внезапно осеняет меня. – Ты так мало меня знаешь!
Около секунды он молчит, играя с серебряным кольцом на его среднем пальце. А когда снова поднимает глаза на меня, в его взгляде отражается сотня разных вещей, названия для которых мне сложно подобрать.
– Потому что чувствую, что мне не все равно. Потому что мы похожи во многих вещах. Потому что я знаю, как ужасно потерять мать. Я могу себе только представлять, как это тяжело, когда ты к тому же считаешь, что это твоя вина.
«Да, – проносится в моей голове, – это слишком тяжело, чтобы вынести».
– Это действительно тяжело, – соглашаюсь я. – Но иногда на своем пути ты встречаешь кого-то, кто переворачивает твою жизнь.
Наши взгляды встречаются, и я вижу, что он точно знает, что именно я хочу ему сказать. Возможно, он перевернул мою жизнь. За этим не следует никакой реакции: вероятно, только молчаливое принятие факта и искра довольства собой.
Наступает молчание, товарищи по клубу потерявших своих матерей. Это не тот клуб, куда каждый хотел бы вступить, но я сейчас точно знаю, что теперь чувствую себя гораздо ближе к Дэру.
После нескольких минут молчания я теряю способность находиться в тишине.
– Тебе стоило бы быть поосторожнее с такими вопросами, – говорю я, натянуто улыбаясь, – их осталось всего восемнадцать.
16
Sedecim
Мой секрет пожирает меня заживо, щелкает зубами у меня под кожей, жаждет вырваться наружу. Но я не могу, не могу, не могу.
ТыБезуменБезуменБезуменВсеЗнаютОбЭтом.
Я рассматриваю свой дневник в коричневом кожаном переплете, хватаю его в руку и бросаю через всю комнату. Он ударяется о стену, а затем падает на пол без единого повреждения. Я судорожно хватаю его, изо всех сил прижимаю к своей груди, а затем камнем обрушиваюсь вместе с ним на пол.
Спустя минуту внутри меня что-то происходит.
Конечно же!
Я не могу поделиться с Каллой, но могу записать свои мысли в дневнике. Беру ручку, после чего надавливаю на нее так сильно, что страница почти рвется. Как будто моя тайна вот-вот разорвет меня изнутри, если не выйдет наружу. Как будто словам не терпится материализоваться на бумаге с помощью чернил.
Когда, наконец, все сделано, мне становится лучше, спокойнее, как будто я излил душу старому другу. Я закрываю книжку и оставляю ее на подоконнике. Выключая свет и выходя из комнаты, я начинаю скучать по перешептываниям в голове… Режущий по нервам женский вопль, от которого я уже не смогу убежать.
Трус.
17
Septemdecim
Я делаю живительный вдох, пытаясь дотянуться руками до небес: это часть моей утренней йоги. Я стою на краю скал. Отсюда я могу увидеть все до самой линии горизонта, где вода и облака встречаются и сливаются воедино.
– Почему ты занимаешься этим здесь? – с тропинки доносится голос Финна, который кажется особенно мягким в утреннем воздухе, – Ты же знаешь, что это опасно.
Я едва сдерживаю улыбку.
– Ты же видишь, я не настолько близко к краю, чтобы переживать.
Опираясь ладонями на землю, я поднимаюсь и встаю в уттанасану. Я тянусь к стопам своих ног, чувствуя, как растягивается каждое сухожилие, мускул, связка в моем теле, скручиваясь к кончикам пальцев.
– Почему ты так рано встал? – спрашиваю я, не открывая глаз.
Делая упражнения на растяжку, я считаю про себя.
Пять.
Шесть.
Семь.
Финн вздыхает.
– Не знаю. Не мог уснуть.
Восемь.
Девять.
Десять.
Наконец, когда поворачиваюсь к нему лицом, я вижу, что сегодня он особенно уставший и бледный. Для меня это сигнал тревоги.
– Тебе не стало лучше?
Он встряхивает головой.
– Нет.
Паника накатывает и проносится сквозь меня разрушительной волной, но я пытаюсь поймать ее и утихомирить. Это же всего лишь бессонница, боже правый. Почему на меня такие вещи действуют, как красная тряпка на быка?