Пекан.
Мои руки моментально тянутся к горлу: всего лишь после трех кусочков горло отекает и я теряю способность дышать.
Я издаю свистящий звук, пытаясь вернуться к нормальному состоянию. Странное тепло разливается в груди, словно каждая клетка моих легких начала раздуваться, увеличиваться в размерах.
– Папа, – это все, что мне удается произнести, пока я поднимаюсь с места.
Он бежит ко мне, чтобы помочь, и я сразу же падаю в его руки, пытаясь набрать воздух в отекшие легкие.
Я с силой пытаюсь сделать вдох, но ничего не выходит. Воздух просто не может проникнуть в мое раздутое горло, его словно сжали тиски.
Я словно рыба, которую выбросили на берег, все вокруг превращается в сплошной шум, я не могу ничего расслышать. Свет расплывается в одно большое пятно, и в моей голове мелькает только одна последняя мысль.
«Кто-то отравил меня».
Еще до того, как я открываю глаза, я уже знаю, где я.
Кто-то подложил орехи мне в еду.
Кто-то.
Финн.
От этой мысли земля уходит у меня из-под ног, и я предпочитаю сконцентрироваться на том, где я нахожусь прямо сейчас.
Я узнаю запах стерильного помещения и лекарств: я в больнице. Пока мои глаза закрыты, я вся обращаюсь в слух: скрип тапочек медсестер по прорезиненному полу, тонкий писк машин, тихий шепот в коридоре.
В моем носу трубка. Кислород. Комната начинает вращаться вокруг меня, но я всеми силами стараюсь вернуть концентрацию.
Соберись, Калла.
Я снова открываю глаза, но стены тут же начинают свой танец вокруг меня. Я опять пытаюсь сфокусироваться.
– Калла?
Голос моего отца тихий и низкий. Двигая только глазами, в то время как голова остается неподвижной, я обнаруживаю его в углу комнаты на стуле. Он смотрит на меня обеспокоенно.
– Я не умерла?
В ответ он улыбается.
– Нет. И слава богу.
Моя память затуманена.
– Там были орехи, – вспоминаю я, – в моей еде.
Отец съеживается от стыда.
– Да, Калла, прости. Я не заметил.
– Ты давно сидишь здесь? – спрашиваю я.
Мой голос хриплый, а горло стянуто. Опыт подсказывает мне, что, скорее всего, туда тоже протянули трубку.
– Около четырех часов. Мы вызвали «Скорую». Все это время ты была без сознания. Ты придешь в норму совсем скоро. Уже завтра будешь как новенькая. Они просто решили оставить тебя здесь под наблюдением на одну ночь.
Я киваю.
Чувствую себя тяжелой, неповоротливой, заторможенной.
– Что со мной? – спрашиваю я.
– Тебе дали успокоительное, – убеждает меня отец.
Он уставился мне прямо в лицо, словно я вот-вот слечу с катушек. Разве со мной такое когда-нибудь случалось раньше?
– Где Финн?
Отец отводит взгляд в сторону.
– Он не может здесь находиться, дорогая.
– Почему?
Папа вздыхает и снова смотрит на меня.
– Ты знаешь почему, Калла.
Я закрываю глаза. Потому что Финн знает, что у меня аллергия на орехи. Он знал, но это не помешало ему положить их в мою еду.
Это и был его способ спасти меня? Спасти меня от чего? От грусти? Что он собирался сделать: убить сначала меня, а потом покончить с собой?
Боль разрывает меня на части, сначала медленно, затем обрушиваясь на меня всей своей тяжестью, непреодолимо, словно гигантская волна.
– Мне нужно увидеться с ним, – произношу я, чувствуя, как каждое слово режет мои легкие.
– Нет, – отвечает мне твердый голос отца.
Я поворачиваюсь на бок и скручиваюсь клубочком, глядя, как за окном проплывают над парковкой мягкие облака.
– Где он? – спрашиваю я, не глядя на папу.
Он ничего не отвечает, от чего мурашки пробегают по моей спине.
– Это все моя вина, – продолжаю я, поворачиваясь на этот раз лицом к нему, – Финн не виноват. Это все я. Я прочитала его дневник и знала, что ему стало хуже, но не рассказала тебе. Он хочет уберечь меня от боли, пап. Он не хотел мне навредить. Это все я виновата, не он.
Я срываюсь на неровный крик, полный отчаяния, отец потирает мою руку.
– Успокойся, милая. Все наладится.
– Не наладится! – настаиваю я, мой голос срывается на пронзительный крик: – Не наказывайте Финна! Не забирайте его в больницу! Это все я виновата! Не он! Не он!
Теперь из меня вырывается дикий визг, я корчусь на постели, пытаясь встать, но отец крепко держит меня, старается утешить. Я не сразу понимаю, что в комнату входят две медсестры и становятся по обе стороны от меня. Одна из них вводит что-то в мою капельницу, и все возбуждение сходит на нет. Злость исчезает, и чувства безысходности словно и не бывало.
– Пожалуйста, позвоните Дэру, – последнее, что я успеваю прошептать, – пожалуйста!