Через минуту мне кое-что приходит в голову.
Конечно же.
Я не могу сказать Калле, но могу рассказать своему дневнику, как выкладываю и всё остальное из своей жизни на его страницах.
Я хватаю ручку и так сильно нажимаю на неё, что она почти продавливает страницу, словно моя тайна не может дождаться, когда слова хлынут через чернила.
Как только моя тайна оказывается в дневнике, я чувствую себя лучше, спокойнее, будто доверился старому другу. Закрываю переплёт и оставляю его на подоконнике. Выключая свет и, проходя через дверь, едва не пропускаю шипящий шёпот в своей голове… резкий женский голос, от которого не могу просто так сбежать.
Трус.
17
SEPTEMDECIM
Я делаю глубокий вдох и тянусь вверх, занимаясь утренней йогой на краю скалы. Отсюда я могу видеть до самого края горизонта, где вода встречается с небом.
— Почему ты занимаешься этим здесь? — раздаётся с тропы голос Финна, мягкий в утреннем воздухе. — Ты же знаешь, это опасно.
Я подавляю улыбку.
— Ты же знаешь, я недостаточно близко к краю, чтобы было о чём волноваться. — Я упираюсь ладонями о землю, а затем принимаю позу «наклон вперёд». После тянусь к ступням, чувствуя каждое сухожилие, каждую мышцу и вытянутые связки, перекатываясь на пальцы ног.
— Почему ты так рано встал? — спрашиваю я, не открывая глаз. Я считаю, потягиваясь.
Пять.
Шесть.
Семь.
— Не знаю. Не мог спать, — вздыхает Финн.
Восемь.
Девять.
Десять.
Я, наконец, оборачиваюсь и замечаю, что лицо брата усталое и бледное. Это меня пугает.
— Тебе так и не стало лучше?
— Нет. — Он качает головой.
Меня пронзает волна паники, и я изо всех сил стараюсь её подавить. Ради бога, это всего лишь бессонница. А не мгновенный сигнал тревоги.
— Ты же принимаешь лекарства, верно?
Кажется, Финн колеблется, перед тем как ответить:
— Да.
Я приподнимаю бровь.
— Да?
Он кивает.
— Тебя нужно отвезти сегодня в группу?
Он вновь медлит.
— Может быть. Хотя я собираюсь ненадолго прилечь. Возможно, поеду на дневной сеанс.
— Ладно. — Я отчаянно пытаюсь скрыть своё беспокойство, поскольку знаю: он не хочет, чтобы я с ним носилась. Он хочет обрести независимость, а не стать ещё больше ко мне привязанным. И это больно. Очень. Но ему не нужно этого знать. — Позови меня, когда будешь готов.
Финн кивает и направляется в сторону дома, но останавливается, дойдя до края тропы. Я волнуюсь, потому что он начинает много времени проводить в одиночестве в своей комнате. Очень много времени.
Его плечи выглядят такими тощими, когда он обращается ко мне:
— Калла?
— Да?
Он улыбается жалкой улыбкой:
— А ты знала, что королева Виктория так сильно любила Альберта, что настояла на том, чтобы её похоронили в его парадном одеянии, держа гипсовый слепок его руки?
Я качаю головой, закатывая глаза.
— Ты такой странный и говоришь невпопад, братишка.
Финн усмехается, как будто всё хорошо, словно он снова стал нормальным.
— Знаю.
А затем он исчезает внизу тропы.
Я вновь сажусь на красноватую землю, проводя по ней пальцем. И прежде чем осознаю, я пишу имя Деэра, с завитушкой на конце буквы «р». С завитушкой в форме сердца.
— Пенни за твои мысли?
Позади меня раздаётся насмешливый голос Деэра, и я поёживаюсь, потому что сегодня, видимо, тропа, ведущая к этим скалам, превратилась в центральный вокзал. И я чувствую себя униженной, поскольку, очевидно же, что я думаю о нём. Я краснею, жар разливается от груди к лицу, и мне не хочется оборачиваться.
Но приходится.
Красивое лицо Деэра выражает веселье и немного высокомерия. На нём одежда для бега, хотя он не потный, из чего можно предположить, что он начал не так давно.
— Мои мысли стоят дороже, — заявляю я.
Он только шире улыбается.
— Уверен в этом. Кстати, нам ещё осталось обсудить то небольшое дельце с тайнами.
Это озадачивает меня.
— Тайнами?
Его глаза встречаются с моими глазами, сверкая чернотой эбенового дерева.