— Эй, ты так и не сказал, к кому приехал в Асторию, — медленно говорю я, наблюдая за его реакцией. — Ты говорил, что навещал кого-то в больнице, но так и не сказал кого именно.
Деэр и бровью не ведёт. Он просто кивает:
— Не сказал, правда?
И сейчас он тоже не собирается отвечать.
Я жду, но он молчит. А затем просто отступает в дом.
— Поговорим позже, Калла.
А потом Деэр закрывает дверь.
А я, застыв на дорожке, так и остаюсь в абсолютном потрясении таращиться на лес.
У всех есть секреты, Калла. Вот что он мне сказал, и, полагаю, это правдивее, чем я осознавала. Вопрос в том, важны ли его тайны? Должны ли они меня заботить? Потому что мне и так есть о чём беспокоиться.
Но меня смущают его противоречия. Смущают его желание и отчуждённость. Его горячая кровь и холодное отношение. Всю прошедшую неделю он держал меня словно якорь посреди всего этого безумия. Возможно ли, что Деэр просто больше не хочет быть этим якорем?
В моей груди немеет при этой мысли, ибо каким-то образом я уже стала от него зависеть. Я полагаюсь на его способность вызвать у меня улыбку, способность поднять меня из этой трясины в мир, где живёт надежда.
Но он только что закрыл дверь перед моим носом, и я не могу не задаться вопросом, было ли это метафорой чего-то большего?
Я пытаюсь выбросить эти мысли из головы, ожидая Финна, а затем отвожу его в группу. Всё, что я могу сейчас делать, — это продолжать выполнять привычные действия и не вешать нос.
Деэр не определяет меня.
Это должно стать моей новой мантрой.
Я засыпаю с этой мыслью, с самыми лучшими намерениями. Но просыпаюсь в три часа ночи.
Тихо играет фортепьянная музыка, просачиваясь через стены дома.
Вздрогнув от неожиданности, я сажусь в кровати и снова смотрю на часы.
Так и есть, сейчас середина ночи.
И нет, пианино не должно сейчас играть.
Я тихо спускаюсь по лестнице к часовне, и с каждым шагом нежная музыка становится чуть громче. Но когда достигаю нижней ступеньки, музыка прекращается. Тишина, кажется, громко отдаётся эхом в ушах, когда я мчусь по коридору и поворачиваю за угол в комнату.
Сиденье для фортепиано пустое.
Изумлённая, я растерянно прохожу вперёд, проводя пальцем вдоль пустой скамьи.
Знаю, оно играло. Знаю, именно это разбудило меня. Клавиатурная крышка открыта, что странно. Обычно она опущена, когда фортепиано не используется.
А потом я чувствую запах.
Едва уловимый аромат одеколона Деэра.
С замиранием сердца я выглядываю в окно и вижу, что в его коттедже горит свет.
Он всё ещё не спит. И он был здесь.
И мне почему-то становится понятно без лишних слов, что Деэр всё ещё хочет меня так же, как я хочу его, невзирая на то, как холодно он вёл себя ранее. Я не знаю его причин и не знаю его секретов.
Но, падая на сиденье фортепиано, я знаю одно.
Несмотря на все его попытки, Деэр не смог держаться от меня подальше.
31
TRIGENTA UNUS
На следующее утро мне очень хочется увидеться с Деэром. Но в то же время я не хочу показаться отчаявшейся. И у меня нет желания играть в игры.
И только воспоминание о его фортепианной музыке, раздающейся по дому прошлой ночью, удерживает меня от паники.
Деэр пытается поступить благородно. Я это чувствую. И точно так же ощущаю с ним связь, сильную и прочную, всё тянущую и тянущую меня к нему. Я знаю, он тоже её чувствует. И именно поэтому не могу позволить себе волноваться.
Всё разрешится. Должно разрешиться.
Бросив последний раз взгляд через плечо, я отхожу от его двери, уверенная, что увижу его скорее раньше, чем позже.
Солнечные лучи согревают мои плечи, и я решаю прогуляться.
Я оставляю позади одну тропу за другой, поднимаясь вверх в сторону скал, а не вниз, к морю.
Добравшись до вершины, с удивлением обнаруживаю там Финна, сидящего слишком близко к краю.
Вздрогнув от неожиданности, я останавливаюсь, мои розовые кеды прирастают к земле.
В то время как чёрные кеды Финна свисают с края скалы, и он беззаботно болтает ногами, ничуть не обеспокоенный тем, что в любой момент может сорваться.
— Финн, — медленно произношу я, стараясь его не спугнуть, — отойди от края.
Он невозмутимо оборачивается через плечо.
— Привет, Кэл. А ты знала, что мускатный орех смертелен, если его вколоть в кровь?
Эти слова ещё больше заставляют меня насторожиться.
— Ты ведь знаешь это не по собственному опыту?
Я пристально смотрю на него, разглядывая его руки в поисках следов от инъекций. Он закатывает глаза.