Наконец осталось купить только зелень. Девушка скользнула глазами по маленькой сухонькой женщине с тремя пучками зеленушки и пошла дальше, к большой лавке, когда ее окликнули:
— Барышня, купите у меня, — попросила старушка жалобно. — У меня хорошая зелень. Недорого отдам!
Алина замерла. Ее никогда не называли барышней, да и вряд ли она на таковую походила. В соседней лавке продавец забурчал что-то недовольно, но негромко, так что слова она не разобрала.
Почему бы и не помочь? Алине это ничего не стоит, а женщине нужно. Тем более зелень у нее и вправду хорошая.
Она уже расплачивалась с продавщицей, когда темная куча тряпья, лежавшая на земле рядом с ней, зашевелилась. Алина испуганно отшатнулась, а женщина запричитала:
— Не бойтесь, не бойтесь! Это сынок мой, Гаврила. Он не обидит. Он никого не обижает, — и вдруг заплакала.
— Что вы? Зачем вы? — распереживалась служанка, не зная, что делать. — Не плачьте, пожалуйста. Вот, возьмите платок, — она торопливо достала из кармана и протянула женщине.
— Спасибо, добрая душа!
Плечи старушки еще вздрагивали, но она постепенно успокаивалась. Возле ее ног сидел чумазый парень лет двадцати и смотрел на мать снизу вверх, как щенок. Она и погладила его по голове, как щенка, объясняя Алине:
— Не знаю, что ему сделали на войне, но вот такой вернулся. И полгода-то там не пробыл. Говорят, газы там какие-то пускают. Не знаю.
Она снова заплакала, а парень тыкался в нее лбом, повторяя невнятно:
— Мама! М-м-ма-ма!
— Простите меня! — вытерла слезы женщина. — Иногда вдруг расклеюсь. Он добрый. Помогает, как может.
Алина неожиданно протянула ей гривенник.
— Возьмите, пожалуйста!
Женщина отшатнулась:
— Не надо, милая! Знаю я, как такие живут. Хозяева всё стрясут, хорошо, если в участок не поволокут. Мы проживем!
— Ничего, не волнуйтесь, — настаивала девушка. — Я из своих. У меня дома отложено немного. Да и на что мне деньги? Постель есть, еда есть, одежда есть, — она улыбнулась.
Женщина смотрела с недоверием и явно хотела отказаться, но тут Гаврила вдруг залепетал:
— Монетка! Мама, возьми монетку! Я хочу монетку! Пожалуйста, мама, — он хватал ее за платье, тянул вниз, заглядывал в глаза. — Я старому барину тоже монетку дал. Только она страшная была. Кусалась. А теперь и мне монетку. Только добрую. Возьми добрую монетку, мама!
— Вот видите, — Алина взяла сухонькую ладонь и вложила туда денежку, — даже ваш сын считает, что ее нужно взять.
— Благослови тебя Господь, милая! — прошептала женщина и перекрестила ее. — Пусть тебя ангелы Его защитят, — и еще дважды взметнулась рука, чтобы совершить крестное знамение.
Это благословение так успокоило Алину, будто теперь она действительно была под защитой, со всем справится.
Наконец они с дедом Федотом отправились обратно. По дороге старик то и дело длинно вздыхал.
— Вам тяжело, дедушка? — спросила Алина, очнувшись от мыслей: перед глазами стоял этот блаженный. Какое горе у матери! Была опора, а с войны получила обузу.
— Ты же не знаешь, Гаврилу? — вместо ответа заговорил тот, обрадовавшись, что Алина к нему обратилась.
— Нет, — покачала головой девушка. — В первый раз его вижу. А вы знаете?
— Как же! Еще год назад у старого барина служил. Хороший парнишка был. Добрый, честный… — он запнулся, будто сомневаясь, стоит ли продолжать.
Алина его подтолкнула:
— А как же он на войну попал?
— Да вот старый барин… невесту его попортил. Девушка у нас служила, такая же как ты, молоденькая. Они, значит, пожениться собирались. А старый барин… Ну, да вы знаете, чего рассказывать… — он еще помолчал, вздыхая. — Нет, я так думаю, насилия не было. Старый барин больше подарками соблазняет. Но она-то, чтобы перед женихом оправдаться, сказала, будто снасильничали ее. А Гаврила и не выдержал: ударил Николая Васильевича. Что тут началось! — истопник снова замолчал, пожевал губы. — Заплатил старый барин уряднику. Обвинили Гаврилу, что снасильничал девушку, что деньги у господ украл. Запугали в околотке, забили. Говорят: или на каторгу, или на фронт. Он и пошел на отечественную. Да вот скоро вернулся.