– Мы подождем, Егор Иваныч, – с изысканной любезностью ответил барон, поправляя распущенные по-кошачьи усы. – Это у Искрицких кто-то болен?
– Да, припадок… – неохотно ответил доктор.
Когда он вышел, господин с рыжими усами спросил:
– Это господин небольшого роста и очень красивая молодая дама?
– Да, очень колоритная брюнетка…
Еще раз поправив усы, барон равнодушно прибавил.
– Какая-то таинственная парочка… Никто их здесь не знает, и они ни с кем не знакомятся. Впрочем, он прекрасный партнер в винт…
– Да? А вы не обратили внимания на его левую руку: средний палец у него не разгибается?.. Впрочем, я, может быть, и ошибаюсь. Вероятно, есть несколько Искрицких.
Доктор вошел в номер Искрицких с недовольным лицом и как-то брезгливо проговорил:
– Что у вас такое?
– Кажется, повторяется припадок.
– Пустяки!
Больной лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Пульс был ненормальный, с перебоями и остановками. На лбу показался холодный пот. Доктор покосился на стоявшую на ночном столике склянку с лекарством и попробовал на язык остатки этого лекарства из стоявшей рядом рюмки.
– Это вы прописали ему третьего дня, доктор, – объяснила Елена Григорьевна.
– Да, да, помню… Я вам пропишу новую микстурку.
Прописывая в соседней комнате новый рецепт, доктор, не глядя на хозяйку, говорил:
– У вас в спальне… да… для чего, одним словом, торчат эти дурацкие чемоданы? Они отнимают напрасно воздух…
Объяснив употребление нового лекарства, доктор прибавил с особенным ударением:
– Странный случай… совсем странный. Необходимо подождать, как все выяснится… Кстати я захвачу с собой старую микстурку… Мне кажется, что в аптеке не совсем правильно ее приготовили…
Елена Григорьевна чувствовала, как доктор при последних словах посмотрел ей прямо в лицо с какой-то особенной пристальностью, и покраснела.
– Да, так велите убрать ваши чемоданы, – еще раз повторил доктор, останавливаясь в дверях. – Странный случай вообще…
В коридоре доктор встретил Павла Максимовича, остановился и проговорил:
– Очень странный и непонятный случай… да…
– Опять припадок, доктор?
– Нет, но что-то такое… А впрочем, идемте ужинать. Там барон ждет… Можем повинтить.
Павел Максимович покорно побрел за доктором. Он все время шагал по коридору, как часовой, и был рад, что чужая воля вытолкнула его отсюда.
Елена Григорьевна переживала жгучее чувство несправедливого оскорбления, нанесенного ей доктором. Из его расспросов и полуслов она отлично поняла, что он ее подозревает в медленном отравлении мужа. Ему оставалось досказать всего несколько роковых слов. Больной, кстати, притворялся, что ничего не сознаёт, – он всегда притворялся. Когда доктор вышел, он проговорил:
– Доктор глуп… Он тебя подозревает в желании меня отравить, но у тебя не хватит на это силы воли. А мне очень скверно, и я умру без твоей помощи. Чемоданы не смей трогать… Еще раз: доктор глуп.
Какая ужасная, мучительная ночь!.. Елене Григорьевне казалось, что все подслушивают ее тайную мысль. Да, всего один решительный шаг, и она свободна… Боже мой, чего бы она ни дала за эту свободу!.. Человек, которого она ненавидела всей душой, был сейчас в ее полной власти. Такого другого момента может не повториться. Отомстить за всю свою изломанную жизнь, вырваться на свободу и получить величайшее счастье быть только самой собой, – это стоило риска. Если бы только знали, как она ненавидела этого человека, с которым связала ее безжалостная судьба… И в то же время она не знала, что это за человек, кто он и что он. Было известно одно, – его железная воля, которая чувствовалась даже случайными знакомыми, как Павел Максимович Чванов, молодой московский купчик с университетским образованием.
Больной тревожно дремал. Раза два у него начинался бред. Чтобы не заснуть, Елена Григорьевна выходила на свой балкончик. Ночь была теплая, и только с моря чуть-чуть тянуло утренней свежестью. Музыка из сада перешла в залу кургауза, где шел четверговый танцевальный вечер. Слышалось взвизгиванье скрипок и глухое подвыванье медных труб. Кому-то весело, кто-то радуется… Когда-то и она тоже веселилась. Но, Боже, как это было давно! Она точно во сне видела себя в розовом платье, счастливую, трепещущую от беспричинной радости, с счастливыми глазами и счастливой улыбкой! Неужели это была она, Елена Григорьевна?
Ей хотелось плакать. Ей было жаль тех девушек, которые сейчас танцевали там, в освещенной зале, и были счастливы. Какое жестокое пробуждение ожидает их всех, бедненьких… Да, плакать… Вот, точно сквозь сон, подходит к ней, той Елене Григорьевне, которая танцевала в розовом платье, ее будущий муж, Ефим Петрович Середин, учитель гимназии. Разве она могла тогда подумать, что это подходило к ней несчастье всей ее жизни? Он не был красавцем, но в нем было что-то такое, что нравилось женщинам, и они, эти женщины, с завистью и затаенною злобой следили за ней, осчастливленной его вниманием. Потом он приехал к ним с визитом, и старушка-мать как-то сразу доверилась ему.