– Что вы хотите этим сказать? – спрашивал доктор, протирая глаза.
– Решительно ничего, кроме того, что сказал…
Все только пожали плечами. А потом удивился уже один Чванов, когда господин с рыжими усами как-то в упор спросил его:
– Мне кажется, что я когда-то встречал вас в обществе Ефима Петровича Середина?
– Да…
Доктор Брусницын, вероятно, вызванный разговором о согнутом пальце, прочитал целую лекцию специально о преступных аномалиях, как «морелевския уши» с приросшею мочкой, о «гутчинсоновских зубах», «седлообразном нёбе» и т. д.
Чванов вернулся в свой номер, как пьяный, хотя пил очень мало. Он имел дурную привычку подводить итог каждому прожитому дню, и каждый прожитой день в его жизни являлся каким-то минусом, особенно сегодняшний. Разве так можно жить? А вечер был прямо безобразен… Он слушал эти дурацкие баронские анекдоты, когда она томилась в двух шагах от него в полном одиночестве. Что они говорили! А он слушал, как настоящий идиот.
Возвращаясь к себе с номер, он встретил человека Арсения и спросил:
– Что это за господин, который играл с нами в карты?
– С рыжими усами?
– Да…
Человек Арсений только сделал руками широкий жест. Мало ли господ перебывает в кургаузе за лето. Он сделал глупое лицо и проговорил:
– Так, проезжающий…
– Но ведь у всех проезжающих есть какая-нибудь фамилия.
– Неизвестно-с, Пал Максимыч… Разные господа бывают.
И человек Арсений был сегодня глуп, как никогда.
Лежа в постели, Чванов долго прислушивался к каждому шороху в коридоре. Ему все казалось, что вот-вот постучат к нему в двери. Что теперь делается там, в номере Искрицких? Елена Григорьевна, наверно, не спит. Что она думает? У ночи свои мысли и свои чувства…
Он забывался чутким сном и просыпался несколько раз, пока не взошло солнце.
Его разбудил осторожный стук в дверь. Это была номерная горничная. Она имела такой испуганный вид, что Павел Максимыч сразу понял, что случилось что-то ужасное.
– Аркадий Евгеньевич… – бормотала горничная.
– Опять припадок?
– Никак нет-с… Приказали долго жить. Господин доктор уже там, а барыня послали за вами.
Это была не смерть, а только глубокий обморок, предвестник смерти. Видел и понимал это один доктор Брусницын, заспанный, с измятым лицом и без галстука.
– Да, странный случай, черт возьми, – бормотал он, напрасно стараясь разжать чайной ложкой стиснутые зубы больного, чтобы влить какое-то лекарство.
Поведение доктора наконец взорвало Елену Григорьевну, и она резко заметила:
– Доктор, вы все время так странно себя держите, что можно подумать, что вы меня принимаете за отравительницу…
Он посмотрел на нее красными похмельными глазами и ответил совершенно спокойно:
– Сейчас трудно сказать что-нибудь определенное, но бывают странные случаи…
В этот момент в комнату вошел Чванов, и доктор посмотрел на него с улыбкой… Елена Григорьевна вышла в другую комнату, закрыв лицо платком, а доктор проговорил отеческим тоном:
– Павел Максимыч, послушайте моего совета и уезжайте отсюда сейчас же, а то наживете большие хлопоты. Предупреждаю вас по дружбе…
– Ни за что на свете! – ответил Чванов.
– Как знаете, конечно…
– Да, это уже мое дело.
Чванов повернулся и вышел. Елена Григорьевна стояла у балконной двери и беззвучно плакала, не отнимая платка от лица. Вздрагивали только ее плечи и поднималась грудь. Когда Чванов подошел, она протянула ему руку и прошептала:
– Я не знаю, зачем вас позвала… Но мне так страшно было оставаться одной… Всю жизнь одна…
Он молча поцеловал ее холодную руку. Она не отняла руки и продолжала рыдать.
– Распоряжайтесь мной, Елена Григорьевна… Вы знаете, что я все готов сделать для вас.
– О, да… знаю… И мне больно, что вы это говорите… говорите именно сейчас… Вы не знаете, что доктор подозревает меня в отравлении, и вы можете попасть в мои сообщники…
– Успокойтесь, все это вздор…
– Одна, одна, одна… – продолжала шептать Елена Григорьевна, не отнимая платка. – Боже мой, как я измучилась… я сойду с ума…
Вошла горничная со льдом на тарелке, и Елена Григорьевна пошла за ней в спальню. Чванов вышел на балкон и долго стоял, глядя на видневшийся в конце парковой аллеи краешек моря. Солнце уже поднялось, и с моря поднимался ветер. Слышался глухой гул прибоя. У Чванова все внешние впечатления больше не существовали, и он смотрел на море ничего не видевшими глазами. Искрицкий несомненно умрет, и тогда… Он, Чванов, так жаждал, чтобы Елена Григорьевна освободилась от своего позорного рабства, и вот это освобождение пришло само собой, но было что-то такое, что вносило в это освобождение неприятный элемент. Получилась та обидная свобода, которая напоминает милостыню.