И вместе со всем этим у Елены Григорьевны просыпалась какая-то непонятная для нее самой жалость к мужу. Может быть, он и сделался таким благодаря ей. А за ним стояла брошенная семья, в возникновении которой она тоже была отчасти виновата. Она несколько раз заводила с мужем разговор на эту тему, но он отделывался общими местами и даже что-то такое острил.
– И вас это не мучит, Ефим Петрович?
– Как вам сказать… Конечно, неприятно. Но чем я виноват, если не сошелся со своей второю женой характером?
– А дети?
– Я посылаю на их воспитание, сколько могу.
– Но ведь они вас ждут? Не ваших денег ждут, а вас… Я убеждена, что, уезжая, вы сказали им, что уезжаете не надолго, по делам. Да?
– И я, действительно, уехал по делам…
– Вы не думаете о них, когда видите других детей, не видите их во сне?
– Как вам сказать… В этих случаях у каждого свой характер.
Раз Елена Григорьевна с резкой откровенностью проговорила:
– Знаете, я убеждена, Ефим Петрович, что вы и денег не посылаете детям… да. Вы – погибший человек…
Он сделал какое-то глупое лицо и ответил почти с нахальством:
– Я не требую отчета у вас относительно вашей личной жизни и сам не считаю себя обязанным давать отчет.
Павел Максимович Чванов был счастлив… Это было 3-го апреля утром, когда он шал пешком в «Славянский Базар». Он поднялся рано утром и не знал, как убить ему время до 12-ти часов, когда просыпалась Елена Григорьевна. Московская весна уже вступила в свои права. Солнце светило так любовно и ласково, вызывая всюду жизнь, движение и радость. Но дороге из своего Замоскворечья Чванов зашел в Кремль, чтобы убить не желавшее двигаться время, и долго любовался Москвой. Не страдая квасным патриотизмом, Чванов не мог не любоваться родным гнездом, в котором сконцентрировалась вся русская сила.
«Да, хорошо», – думал Чванов вслух, рассматривая свое Замоскворечье.
И все было, действительно, хорошо, и все отвечало радостному настроению Чванова. У него даже тихо кружилась голова, а лицо распускалось в улыбку. Все счастливые люди имеют немного глупый вид, я их счастье, что им некогда смотреться в зеркало. Счастье Чванова началось вчера после обеда. Середина, против обыкновения, не было. Елена Григорьевна имела серьезный и задумчивый вид. За кофе они разговорились, как давно не говорили, – просто, душевно, искренно. Это было что-то новое и неожиданное.
– Ах, как мне нужно вам сказать много-много, – несколько раз повторила Елена Григорьевна. – Ведь я скоро уезжаю из Москвы…
Конечно, она только из вежливости говорила об одной себе, как делала и раньше.
– Теперь отлично на юге, – поддерживал эту мысль Чванов. – Можно взять весну на южном берегу Крыма, только не в Ялте…
Она отрицательно покачала головой.
– Впрочем, это будет зависеть от вас, – поспешил согласиться Чванов.
Они говорили о прелести жизни в глухой провинции, о своем маленьком-маленьком уголке, где никому и ничего неизвестно и где можно начать жизнь сызнова. Время летело незаметно, и оба удивились, когда часы на камине пробили одиннадцать.
– Вам, голубчик, пора домой, – предупредила Елена Григорьевна.
Когда он вышел в коридор, она вернула его, крепко обняла и, целуя, прошептала:
– Не думайте, милый, дурно обо мне… Я совсем не такая нехорошая, как вы думаете…
Опять объятия и поцелуи. Это была еще первая нежная сцена между ними, и Чванов вышел на улицу пьяный от счастья. Он даже пошатывался и несколько раз протирал глаза, точно не мог проснуться.
Да, все это было, и Чванов почти не спал целую ночь. Он лежал в своей постели и улыбался. Боже мой, как она была хороша, и как он ее бесконечно любил!
Как мы уже сказали, апрельское утро было бесконечно, и Чванов пришел в «Славянский Базар» ровно в одиннадцать часов утра, т. е. раньше срока ровно на нас. Проходя в общую залу, Чванов успел заметить, что артельщики, принимавшие платье в передней, сегодня были как-то особенно милы. И буфетчик тоже был мил, и услуживающий официант мил.
– Эге, господин Чванов? – остановил его знакомый голос, когда он проходил к своему столику.