– Ты, дядя, прилег бы уснуть? – предложил я.
– А ты думаешь, я вру?
– Я ничего не понимаю…
– Притворяйся, а мы знаем… Конечно, ты дурак, Платошка, что не женился на Агнии Ефимовне; ну, да тебе бы и не взять из нее ничего. Хе-хе…
– Да откуда вы можете это знать?.. Так болтают…
– Мы-то знаем…
Дядя припер двери, огляделся и, подмигнув, заговорил:
– У Свищовых горничная есть… Только, пожалуйста, между нами, потому что твоя тетка дура набитая. Ну, у меня мозоли… Что же из этого?.. У каждого человека могут быть мозоли… Да, так есть горничная. Сашей зовут… Этакий шельмец девочка, и шустрая. Хе-хе… Она приезжает в номера… ну, и рассказывает мне. Этот капитан настоящий зверь, а Агния-то Ефимовна дрожит только пред ним… Он ее селедкой кормит и до тех пор воды не дает, пока она ему; тысчонок десяток из ручки в ручку не положит. Сейчас поцелуи… «Милая моя, хорошая». А прокутил денежки – опять Агничка должна селедку кушать, а то капитан ее мучить примется… Вот оно как… А при чужих улыбочка, и стулик, и «не жарко ли тебе, душечка»… Саша-то все рассказывает, потому – ей плевать! Если бы у меня не мозоли, да я… Ты еще меня не знаешь, Платон!..
Конечно, я не поверил этой пьяной болтовне, тем более, что дядя был записной сплетник. Однако в мою душу закралось сомнение, и я часто начал задумываться о бедной Агнии Ефимовне. А если все это – правда? Вся кровь бросалась мне в голову, и я сжимал кулаки. Пусть Агния Ефимовна скажет мне одно, только одно слово, и капитан полетит в первое окно турманом. Я чувствовал себя виноватым перед ней, и мне делалось гадко, когда я вспомнил шарканье капитанских ног.
К моему счастью, болтовня дяди так и осталась одной болтовней. Я бывал по-прежнему у Свищовых и решительно ничего не мог найти подозрительного, кроме плутовской рожицы горничной Саши, которая ходила с синими подглазицами. Дядюшка, конечно, бессовестно врал. В следующий раз он попался мне на самом месте преступления: я застал его как раз в тот момент, когда он надевал мои сапоги, чтобы улизнуть из дома.
– А… это ты… – бормотал он, торопливо снимая с себя чужое добро.
– А это вы, дядюшка?..
– Да, я хотел примерить твои сапоги… Знаешь, у меня мозоли, а сапожник-мерзавец шьет мне черт знает что: пытка ходить в них. Еще до обеда ходишь, а после обеда просто мочи нет… Вот твои сапоги точно лучше сшиты…
– В моих сапогах можно и после обеда ходить, если комната остается не запертой на ключ, и я боюсь, что они когда-нибудь уйдут без меня…
– Да, да… отличный у тебя сапожник, – притворялся дядя, что не понимает моих слов. – А знаешь, тут у одного попа есть горничная… так у этой горничной подбородок… и в самой середине этакая канальская ямочка. Советую обратить внимание… Да, а что капитан? Знаешь, кто его с ума-то сводит?.. Твой приятель, этот доктор Клейст… Он капитана в лоск спаивает и по всяким притонам таскает. Хе-хе… Не мытьем, так катаньем надо брать!
Если разобрать серьезно, то человеческое сердце устроено немножко странно, чтобы не сказать больше. Я иногда задумываюсь на эту тему. В самом деле, человеку нужно прожить сорок шесть лет, чтобы додуматься, как нужно было сделать тогда-то и тогда-то, а тут еще этот вечный обманщик нашептывает вам свои глупости, и этот обманщик бьется горячей кровью в вашей собственной груди. Решительно не понимаю… Впрочем, даже это уже сказано каким-то философом, который уверял, всех, что знает только то, что ничего не знает. Я с удовольствием пожал бы руку этого великого человека. Э, все равно… плевать!..
Предыдущие размышления значат вот что: в одно прекрасное утро Платон Васильевич Казарин почувствовал, что он во-первых – свинья, во-вторых – свинья и в-третьих – свинья. Потом Платон Казарин тосковал, потом пришел к заключению, что он влюблен, и наконец отыскал причину всех причин, – именно, что влюблен в Агнию Ефимовну Свищову… Как это случилось, когда, почему, – осталось неизвестным, и мне всегда смешно читать в романах, что такой-то полюбил такую-то за голубые глаза, за чистоту души, за такие-то таланта… Вздор!.. Даже нет того, на что намекает постоянно доктор Клейст, когда, улыбаясь, говорит:
– Человек прежде всего животное…
Относительно моего друга, доктора Клейста, я не буду спорить, но, припоминая свои чувства, могу сказать, положа руку на сердце, что доктор Клейст не только «прежде всего животное», но и после всего животное. Много людей изживают век в потемках, но кто раз увидел свет, тот его не забудет. Мне теперь смешно вспомнить те мысли, которые меня занимали до рокового момента. Как все молодые люди, я смотрел на женщин очень просто и очень определенно. Тут не было никаких сомнений, а действительность только подтверждала эту дешевенькую мудрость. Я вижу целый ряд красивых женских лиц… вижу эти взгляды, которые зажигают кровь, вижу эту интригующую своей таинственностью обстановку разных приключений, а в результате одно: все женщины повторяют друг друга, как и мы, мужчины; красота этих женщин исчезает сейчас же, как только прикоснешься к ней.