Да… Но есть другой мир, и вот в этот таинственный, необъятный мир заглянул ослепленный Платон Казарин, заглянул ослепленный, уничтоженный, сконфуженный. А в центре этого мира стояла она, Агния Ефимовна, о которой я даже не мог сказать, хороша она или дурна, красива или некрасива, а только чувствовал, что я не могу больше жить без нее. Меня охватывала непонятная робость, когда я встречался с ней, и только потом я припоминал, что я должен был говорить и как держать себя. Да, у меня была тайна в душе, которой никто не подозревал, и я был глубоко счастлив этим одиночеством. Других женщин больше не существовало, и я мог только удивляться самому себе, что когда-то целовал холодные щечки Агнии Ефимовны и что потом объяснялся с ней. Она тогда вышла с заплаканными глазами, потом убежала от меня, потом этот подавившийся швейцар… Да, тогда стоило протянуть руку… а теперь я был счастлив уже одним тем, если мог, хотя издали, видеть ее. Да, я преследовал ее с ловкостью сыщика, а когда встречался, не знал, что говорить.
Величайшим наслаждением для меня было сидеть в той комнате, где была она, и чувствовать каждою каплей крови ее близость. А она, по-прежнему, точно не замечала меня, или в моем присутствии смотрела на мужа влюбленными глазами. Мне было смешно вспоминать глупую болтовню пьяного дяди. К капитану я относился как-то равнодушно, точно он составлял жалкую песчинку, случайно прильнувшую к подолу ее платья. Да и что такое капитан… Она одна наполняла собой все, и у меня холодело на душе, когда наши глаза встречались. Черт возьми, Платон Казарин умел любить!..
– У тебя, брат, на чердаке того… – говорил мне мой друг, доктор Клейст, и повертывал пальцем около своего лба, – не совсем в порядке. Я позволяю себе это говорить, потому что считаю тебя своим лучшим другом…
Клейст постоянно бывал в быковском доме и обыкновенно увозил с собой капитана «по делу». Я не раз пользовался этим, чтобы забраться в заветный уголок без капитана. Горничная Саша встречала меня с плутовски-нахмуренною рожицей и точно из милости позволяла мне платить ей те три рубля, которые я приносил специально для нее. Эта особа понимала, что я в ее полном распоряжении, и иногда очень обидно меня третировала, заставляла ждать на подъезде, подавала чужую шляпу, не отвечала ее мой вопрос. Раз она даже отказалась от моей обыкновенной платы.
– Мало?.. – удивился я и сейчас же достал пять рублей.
Плутовка серьезно покачала головой и сердито проговорила:
– Не за что…
– Барыня дома?..
– Барин только что уехал…
Эта фамильярность не удивила меня, и я торопливо вбежал по парадной лестнице, предчувствуя что-то необыкновенное. В самом деле, бедная горничная – и вдруг отказалась от пяти рублей, когда получала десятки раз по три.
Занятый этими мыслями, я не заметил совсем, как прошел пустую залу, потом гостиную и наконец очутился в столовой, где еще не был прибран конченный завтрак. На тарелках валялись объедки сыра, косточки от дичи и корки хлеба, несколько бутылок стояли без пробок, потому что капитан имел обыкновение допивать до дна каждую початую бутылку. Я хотел уже вернуться, когда, взглянув на пол, совершенно остолбенел: на полу лежала в самом отчаянном виде Агния Ефимовна… Платье на ней было разорвано, на лице виднелись следы крови… Несчастная женщина лежала со стиснутыми зубами, как мертвая. Я перенес ее в соседнюю комнату на какой-то диван, вспрыснул водой, и только тогда она открыла свои большие детские глаза.
– Боже мой, Агния Ефимовна!.. Что с вами?..
Это бледное лицо вдруг подернулось тенью, а губы искривились вынужденною улыбкой.
– Вы сами видите, что со мной… – прошептала она и опять тяжело закрыла свои глаза.
– Он… он бил вас?..
– Да… не в первый раз…
Что-то вроде стона вырвалось из ее груди, а я со слезами целовал маленькие холодные руки.
– Скажите мне одно слово, и я сейчас же задушу его, – шептал я, хватаясь за голову. – Наконец можно уехать за границу… можно обратиться к суду… Приказывайте!..
Помню, как это странное бледное лицо вдруг занялось неровным румянцем, а глаза посмотрели на меня блаженным и полным сожаления взглядом. Агния Ефимовна тихо поднялась с дивана и, улыбаясь, совершенно твердо проговорила: