Переходя из столовой в свой рабочий кабинет, Анна Сергеевна думала: «Что же делать, служба… Нельзя себя распускать. Дело прежде всего».
Кабинет, большая, высокая и светлая комната, был обставлен с деловой простотой, с тою разницей от делового кабинета Павла Максимовича, что письменный стол здесь был приставлен к стене и, благодаря вычурным полкам и этажеркам, походил отчасти на буфет, отчасти на церковный орган. Конечно, это довольно сложное сооружение было завалено бумагами просто, бумагами в папках, бумагами в специальных картонках, бумагами в трубочках и т. д., и т. д. Анна Сергеевна входила в свой кабинетам видом замученного на работе начальника какого-нибудь департамента, медленно усаживалась к столу и еще медленнее старалась повторить про себя программу сегодняшнего дня.
– Прежде всего докончить восьмую главу, – думала она вслух, протягивая руку к картонке с надписью: «Переводы».
Картонка уже была раскрыта, когда в передней послышался звонок. Анна Сергеевна нахмурилась, потому что терпеть не могла, когда ей мешали работать.
«Кто бы это мог быть? – сердито подумала она. – Всего еще только одиннадцать часов…»
По сдержанному голосу горничной, доносившемуся из передней, Анна Сергеевна, поняла все.
– Рекомендательное письмо…
Горничная, действительно, подала письмо и на немой вопрос барыни ответила:
– Я говорила, что вы принимаете от двух до трех часов, а они мне суют прямо в нос письмо. Я уж не знаю…
– Барышня?
– Точно так-с, в том роде, как на курсы пришли проситься…
– Ах уж эти мне курсы… Нельзя же всю Россию поместить на курсы! Наверно, какая-нибудь провинциалочка… из дальних…
Письмо имело довольно затасканный вид, и Анна Сергеевна как-то брезгливо прочитала адрес, написанный мелким старческим почерком. Разорвав конверт и прочитав подпись, она с несвойственной быстротой проговорила:
– Пригласите барышню сюда…
Из передней вошла молодая девушка в темном шерстяном платье и помятой фетровой шляпе и нерешительно остановилась у дверей. Анна Сергеевна сама подошла к ней и, протягивая руку, проговорила:
– Вы дочь Алексея Васильича? Да? Очень, очень рада вас видеть… Садитесь, пожалуйста. Да, рада…
Анна Сергеевна старалась придать своему голосу ласковость и в то же время с какой-то жадностью рассматривала девушку.
– Вот вы какая… – в каком-то раздумье проговорила она, кончив осмотр. – Именно такой я вас и представляла себе… и зовут вас тоже Еввой, как и мою дочь.
При последней фразе Анна Сергеевна, подавленно вздохнула и, извинившись, принялась читать письмо. Время от времени она взглядывала из-за письма на гостью и улыбалась.
– Ах, как я его узнаю, вашего папу… Все такой, же неисправимый идеалист. Да… Боже мой, а сколько времени прошло… Вы хотите поступить на курсы? Но, к сожалению, уже поздно… Срок подачи прошений был напечатан во всех газетах.
– Я подавала прошение и получила отказ, – конфузливо ответила девушка. – Я кончила гимназию без медали, а таких не принимают…
– Совершенно верно… И вы все-таки приехали?
– Да… Ведь бывают случаи, что поступают на курсы и без медали…
– Гм… конечно, иногда случается… Везде бывают свои исключения.
Анна Сергеевна, собственно, не слышала этих объяснений и продолжала рассматривать гостью. Да, вот и отцовский лоб, и упрямый вихор на проборе волос, и горбинка на носу, и эти серые с поволокой глаза, – одним словом, вылитый отец. Если бы тогда Анна Васильевна вышла замуж за Алексея Васильича, то у нее была бы, вероятно, такая же дочь… Мысленно она невольно сравнила двух Еввочек и ревниво нахмурилась.
«Эта не пропадет», – решила она про себя, принимая обычный деловой вид.
– Расскажите мне что-нибудь про своего папу, – проговорила она не совсем кстати. – Он, кажется, успел послужить во всех университетах и все еще приват-доцент?
– У папы такой характер… Ему трудно где-нибудь ужиться.
– Да, действительно, характер… Впрочем, я кое-что слышала об его истории в Харькове, потом в Казани или в Варшаве… Вообще, один из русских исторических людей.
Гостье не понравился вынужденный смех Анны Сергеевны, и она опустила глаза. Зачем она так говорит об ее отце и еще обидно подчеркивает слова?
Анна Сергеевна заметно волновалась и несколько раз прошлась по комнате, чтобы успокоиться. Изредка она взглядывала на гостью, и ей делалось жутко, точно это сидела на стуле сама она, когда была просто дочерью профессора. О, как она хорошо понимала эту приличную бедность, которая притаилась в каждой складке скромного шерстяного платья, придала прошлогодней шляпе измятый вид и т. д., понимала все, до того неловкого душевного состояния, которое сейчас переживала вот эта девушка в качестве просительницы.