– Да, о нравственности…
– Войдите в мое положение, генерал: их десятитысячный корпус, а я совершенно одна и притом девушка. Конечно, теоретически я понимаю всякую гадость, а практически лишена возможности даже назвать некоторые вещи их собственными именами. Правительство должно войти в мое положение…
– Да, действительно, положение…
– И я должна все терпеть от этих противных солдат… Третьего дня захожу в кухню, а из людской выставляется солдатский сапожище… Я, конечно, сделала вид, что ничего не замечаю, но мне сделалось дурно от одного воздуха, который он принес в мою квартиру. Ведь у меня не казармы, не правда ли? Правительство должно особенно войти в мое положение, как девушки, которая может понимать только теоретически.
– Да, теоретически…
Тетя Марина вечно что-то вязала, и при разговорах о правительстве в ее сухих руках деревянные спицы начинали делать какие-то судорожные движения, точно они танцевали danse macabre.
– Помните Наташу? – заканчивала тетя Марина свои жалобы.
– Да… Рыженькая такая? – старался догадаться старичок-генерал, хотя слышал эту историю сто раз,
– Вот и нет, совсем не рыженькая, – сердилась тетя Марина, причем очки у нее сползали на нос. – Рыженькая была Даша… кухарка Даша. Ну, та была замужем, и меня ее поведение не касалось, А Наташа… Я ее взяла девчонкой-подростком, воспитала, научила всему… Выросла такая хорошенькая девушка…
– Да, помню, действительно, хорошенькая… Белокурые волосы, вздернутый носик…
– Опять не то!.. Совершенная шатенка…
– Именно я хотел сказать: шатенка.
– Я ее очень любила, т. е. привыкла… Я не понимаю, что этим женщинам нужно? Одеты, сыты, к праздникам получают подарки, часто дают на чай… Кажется, что еще может пожелать простая девушка? Да, совсем, совсем простая…
– Да, совсем простая…
У тети Марины вся родня была титулованная и все знакомые с заслугами перед отечеством, и она любила употреблять слово: правительство, потому что правительство должно было защищать девушек, которые если и понимали все, то только теоретически. По присущему девушкам, даже не понимавшим ничего теоретически, такту, Нита всегда исчезала комнаты, когда очки тети Марины принимали угрожающее положение. Молоденькая девушка совершенно не интересовалась тем, что волновало тетю Марину, а ее ветхими генералами меньше всего.
Когда Нита уходила, тетя Марина говорила с тяжелым вздохом:
– Может быть, это очень нехорошо, но я начинаю приходить к убеждению, что люди делятся на две породы: высшую и низшую. Наши понятия, правила и убеждения для низшей породы совершенно не существуют, потому что ее жизнь регулируется низшими животными инстинктами. Конечно, и мы делаем свои ошибки, часто заблуждаемся, но это совсем, совсем не то. У нашей кухни своя собственная психология, логика и этика. Меня это крайне огорчает, как убежденную христианку, и мне иногда начинает казаться, что древние философы были правы, когда считали рабов особого рода существами. Знаю, что это даже грешно именно с христианской точки зрения, но если правительство совершенно не желает войти в мое положение, что же мне делать?
Наступала весна, холодная, сырая и неприятная. Снег таял медленно, точно по заказу. Талая вода застывала по ночам. Иногда ни с того, ни с сего начинал идти снежок, точно пудривший весеннюю грязь на улицах, чахлые садики при домах и крыши. Ните было уже восемнадцать лет, и весной она начинала переживать какую-то неясную для самой себя тревогу. Ее куда-то тянуло, хотелось что-то такое делать, просто – посмотреть, как живут на свете другие люди. Тетя Марина, конечно, была прекрасный человек и очень любила Ниту, но хорошая и добрая старушка никак не желала понимать, что восемнадцатилетней девушке скучно в обществе стариков и старух. А других знакомых не было. Нита терпеть не могла, когда тетя Марина тащила ее за собой в Петербург, где у ней сохранялись чопорные знакомства с такими же ветхими старушками, как и она сама. И говорили непременно все о чем-то старом, о людях, которых давно и на свете не было, вспоминали разные интересные случаи в своей жизни, которым было лет пятьдесят давности. Старушки даже оживлялись от этих воспоминаний и в присутствии Ниты боялись сказать что-нибудь лишнее. Нита выносила эту пытку и часто думала, что все эти старушонки только притворяются, что были когда-нибудь молодыми. Ей казалось, что она всегда-всегда останется такой же молоденькой и свежей и что жизнь бесконечно длинна и что она непременно умрет, когда на ее лице появится первая морщина.