– Подлец… – спокойно заметил он, бросая оружие.
Воспользовавшись суматохой, доктор отправился прямо к Марье Сергеевне, с которой был немного знаком, и так же спокойно заявил, что убил Николая Яковлевича.
– …Потому что он был большим негодяем… да, – объяснил он с решительным видом. – Если я пред кем виноват, так пред вами, Марья Сергеевна…
С Марьей Сергеевной сделалось дурно, и доктору пришлось походить за ней, как за пациенткой.
Николай Яковлевич совсем не был убит, а только ранен, да и ранен легко. Первое слово, которое он сказал, придя в себя, было: «домой»… А дома он встретил своего врага, ухаживавшего за его женой. Марья Сергеевна вскрикнула от радости, когда увидела мужа живым. Она сама уложила его в постель, сама осмотрела простреленную руку и легкую рану в боку – пуля скользнула по ребру, обмыла обе раны и сделала перевязку. Чужие люди были удалены. Муж и жена очутились снова в самом неловком положении: сознание опасности сблизило их на одно мгновение, а теперь обоим сделалось совестно именно за этот сердечный порыв.
– Это какая-то комедия… – ворчал Николай Яковлевич. – Разве так стреляют порядочные люди?.. Теперь глаза никуда нельзя будет показать… И вдобавок, я ужасно струсил: дрянно так струсил… запищал… Вообще, была картина!..
А в кухне в это время сидела белокурая женщина и горько плакала. Она прибежала в отчаянии, плохо сознавая, что делает. Кухарка Агафья едва успела загородить ей дорогу в столовую.
– Што вы, сударыня… Разе полагается в этакое время стороннему человеку врываться?..
– Он будет жив? Да?.. – повторяла несчастная в сотый раз. – Ты меня обманываешь… Мне только один раз взглянуть на него… хоть издали!
– Никак невозможно, потому что там сама барыня… Не таковское дело. А Николаю Яковлевичу вперед наука… Отлились барынины-то слезы.
Белокурая женщина плакала и ломала руки. Потом кухарка Агафья опять ее видела, как она вечером бродила по тротуару и заглядывала в окна. Оглашенная какая-то… Ничего не оставалось, как доложить самой барыне: ихнее дело, господское.
– Та птаха-то, Марья Сергеевна, значит, тут… – шепотом сообщала Агафья, вызвав барыню в кухню. – Набежала даве, как оглашенная, ну да я ее заворотила… А теперь по тротувару расхаживает, как стень…
Марья Сергеевна видела в окно эту женщину, как она два раза прошла мимо, жадными глазами вглядываясь в окна. Она действительно походила на тень… Что было нужно этой нелепой женщине?.. Доктор Мешков рассказал Марье Сергеевне, как все вышло, и Марья Сергеевна теперь отказывалась понять поведение этой взбалмошной особы.
А Николай Яковлевич лежал в своем кабинете, на широком диване, ничего не подозревая. Его вдруг охватила жажда раскаяния, желание исповедаться и выложить всю душу.
– Меня стоило застрелить, как собаку, – говорил он с горькой усмешкой. – Да, я негодяй, мерзавец.
Как Марья Сергеевна ни удерживала, но Николай Яковлевич рассказал от начала до конца все свои похождения. Он сам теперь возмущался, негодовал и презирал себя…
– Маня, голубка, я недостоин прикоснуться к твоему мизинцу… да. Я весь – одна грязь и разврат…
– Как это вышло все, Nicolas, как это могло случиться? Кто, наконец, виноват?..
– Виновата моя гнилая натуришка, и никто больше… Эта жажда разнообразия, пикантные ощущения, туман легких интрижек – вот что мне было нужно.
Ночью у Николая Яковлевича сделалась лихорадка, сопровождаемая бредом. Он несколько раз с удивлением смотрел на жену, очевидно не узнавая ее. Марья Сергеевна сидела в тени, чтобы не беспокоить больного.
– Маня, ты здесь? – шепотом спросил он, приподнимаясь на локте.
– Да… Хочешь пить?..
– О, нет… Зачем ты здесь?.. Уходи, миленькая, оставь меня… Я – проклятый человек. Да… Я заражаю своим дыханием самый воздух, которым ты дышишь. Знаешь, Маня, я несколько раз думал, как было бы хорошо, если бы… о, нет, уходи, уходи!.. Перед тобой лежит гнусная гадина, которую нужно только раздавить, как гадину…
– Nicolas, тебе вредно волноваться.
– Ты чистая и не поймешь меня… Знаю одно, что я слишком низко упал, чтобы подняться снова. Я бесконечно уважаю тебя, но мне скучно с тобою!..
Это горячечное признание вызвало реакцию. Марья Сергеевна бросилась к мужу, осыпала его ласками, называла самыми нежными именами, какие дает одна любовь, и с женским героизмом во всем обвиняла себя. Это была отчаянная погоня за тенью счастья… О, да, она не умела вовремя удержать его, не умела сделаться интересной для него, не умела войти в его вкусы и привычки. Этот эгоизм порядочных людей и погубил его. Но этого больше не будет. Да, она теперь будет держать его в руках, она его не пустит от себя… Nicolas, милый, любимый Nicolas… Николай Яковлевич плакал и молча целовал руки жены и тут же заснул, точно растаял под этим горячим дыханием пробудившегося счастья.