Николай Яковлевич только развел руками, но ничего не оставалось, как только повиноваться.
Аркадий Васильич стоял у кровати и смотрел на жену. Она лежала с закрытыми глазами и так тяжело дышала. Около носа легли две темных полосы, которые приковали его внимание: это была смерть, разливавшаяся в крови. Да, он чувствовал присутствие этой смерти, и сам застывал от ее холодного дыхания. С другой стороны, ум никак не мог помириться даже с самым словом: смерть! Человек был жив, человек был полон мыслями о будущем, и вдруг – ничего… А как же ребенок? Как он сам?.. Вообще, что все это значит?.. В нем проснулась отчаянная надежда, страстная жажда какого-нибудь чуда, – ведь теперь могло спасти ее только чудо!.. Вот и образок, материнское благословение, и детская молитва, и таинственный страх пред неизвестным будущим…
– Надя… родная… ты слышишь меня? – спросил он, приникнув в изголовью.
– Да… – ответили запекшиеся губы, и холодевшая рука протянулась к нему. – Благослови меня…
У него затряслись руки и ноги, в груди что-то остановилось, и он дрожащей рукой перекрестил это бледное лицо, подернутое первыми тенями близившейся смерти.
Кто-то вошел в комнату, взял корзинку с ребенком и вышел – он не шевельнулся. На столике в углу продолжала гореть позабытая ночная лампочка, а в окно глядел серый осенний день, точно бельмо. Надя… Надя… Надя… Она еще здесь, вот здесь на кровати, хотя сознание уже подернулось застилавшей его тьмой. Бедняжка не чувствовала, что быстро умирает. В каждой капле крови таинственно неслось это уничтожение, сердце било тревогу, а мысль уже утонула в обступавшей ее бездне небытия. Бедный человеческий ум, этот услужливый раб, который подавал всегда то, чего хотели вот эти глаза, эти уши, это цветущее тело… И теперь совсем не нужны его услуги. Да, не нужны… Так отказывают от места прислуге, когда господа разоряются. Слуга и уходит так же быстро, как ему отказали.
Но оставался другой слуга, который не желал уходить и боязливо вызывал картины недавнего богатства. Вот в этих стенах было все, чего только можно пожелать… Жизнь цвела всеми своими красками, всеми линиями и звуками. Да, жизнь, а теперь ее сменяла мучительная пустота. Ничего… Темно… Аркадий Васильич даже протер глаза – нет, в комнате светло, но это свет без света, без тепла, без души. Улыбка искривила его губы. Он крепко держал в своей руке ее маленькую ручку и чувствовал, как она начинает холодеть, как тонкие пальцы начинают терять свою гибкость. Он прильнул к этой ручке губами, хотел ее согреть своим горячим дыханием, как ушибленную ручку ребенка. Но это была жалкая попытка, а смерть делала свое дело – медленно и вместе быстро, бесповоротно и неуклонно… Откуда явился священник?.. Какая-то женщина затеплила свечу перед образком. Послышался заученный речитатив молитвы… Детский ужас охватил Аркадия Васильича. Он прислонился в стене и смотрел, как широкая спина священника наклонилась над кроватью, как поднялась благословляющая в последний раз рука, как… Надя хотела говеть перед родами, но он удержал ее. Зачем он это сделал?.. Да ведь он не думал о смерти, не думал о том, что не только дни, но сочтены и часы… А ей нужно было примириться с своей совестью, в ней жила еще эта детская святая вера… И вот сама пришла благословляющая рука с последним утешением, с последним словом надежды на другую жизнь, на то, о чем мы боимся думать. Какая-то дрожь охватила Аркадия Васильича, и в нем с удвоенной силой проснулась жажда чуда, да, того чуда, которое могло вдохнуть жизнь. А в комнате было так душно, не хватало воздуха, света…
– Безумец, тебе не будет чуда… – шептал таинственный голос. – Не будет… Ты думал о жизни, постоянно был полон земных расчетов и соображений и не думал о смерти. Чуда не будет!.. Каждый прожитый день был чудом, днем посещения, а ты его не видал, потому что думал о другом. Каждый час был чудом и каждое твое дыхание, а ты не чувствовал этого… Чудеса не повторяются по желанию, и вчерашний день не вернется…
Голос был прав. Аркадий Васильич стоял с раскрытыми глазами и видел эти дни, невозвратные, дорогие, счастливые дни… И он их не замечал раньше – он терзал себя придуманными муками, картинами и собственной несправедливостью. Правда жизни оставалась в стороне, а он, полный безумных сомнений и тревог, топтал свое счастье… Ведь она не могла этого не чувствовать и тоже терзалась, за него терзалась, за его зверские мысли и чувства… А теперь она искупила своими страданиями все, она дала жизнь и права вдвойне. Вот отчего светлеет это лицо, вот отчего оно принимает такое спокойное выражение: в нем осталась одна правда, та правда, которая не нуждается в оболочке из слов.