– Люба… Люба… Люба… – шептал он. – Ах, Люба, Люба…
Марья Сергеевна отнеслась во всему с каким-то деловитым видом, точно так и должно было быть. Это даже обидело Nicolas.
– Что же мы теперь будем делать, Маня?
– Ждать… Молодые пусть одни порадуются. Им не до нас… А там увидим.
– И ты можешь говорить так спокойно об этом? Положим, что Шерстнев – хорошая партия, но… эх, Люба, Люба! Ведь она хорошая… Вся – огонь. Я такой же молодой был… Не чета Шерстневу. Да…
Телеграммой Шерстнев извещал Марью Сергеевну о своей женитьбе. Ему много помог Шмидт, действительно предъявивший свои отцовские права на Любу. В этот критический момент Шерстнев явился спасителем, и Люба переменила ненавистную фамилию с легким сердцем. Все случилось так неожиданно и быстро, что даже молодой муж удивлялся. На зиму молодые остались в Казани, но Люба ничего не писала. Ей было стыдно, что все кончилось именно так.
– Я вышла за вас замуж по необходимости, – уверяла она. – Так и знайте…
– Все это делают по необходимости, Люба… У меня один недостаток: я простой человек и люблю тебя тоже просто. Когда-то и ты меня любила, то есть я так думал.
– Я ошибалась…
Nicolas очень был огорчен тем обстоятельством, что письма прекратились. Ну Люба могла еще не писать. Она, вообще, какая-то странная, а Шерстнев уже прямо невежа. Марья Сергеевна и тут находила поводы оправдывать «зятя»: молодое счастье всегда эгоистично, да и вообще русские люди плохие корреспонденты; наконец, им просто не о чем писать. Первое письмо было получено только на Рождестве, и то такое странное, что Nicolas только развел руками, подавая его Марье Сергеевне.
– Вот удивительная фантазия! – бормотал он. – Если Люба сходит с ума, то Шерстнев мог бы быть благоразумнее. Это, наконец, смешно…
Марья Сергеевна прочла письмо и нашла, что ничего в нем странного нет. Шерстнев извинялся, что так давно не писал, что жена здорова, что они, кажется, счастливы, и что даже был разговор о поездке в Пропадинск – первою заговорила об этом Люба. Если последнее состоится, то он, Шерстнев, желал бы нанять у них под квартиру флигелек, который ему так нравился. На этом пункте брови Марьи Сергеевны немного сжались, а потом лицо сразу прояснилось, и даже появилась улыбка.
– Ему нравится наш флигелек, скажите пожалуйста! – волновался Nicolas, бегая по комнате. – Он хочет нанять его у нас!.. Точно мы содержатели меблированных комнат… Господи, да пусть занимают хоть целый дом, если нравится. Пусть живут… Я даже готов сам переехать во флигель, чтобы их не стеснять.
– Ну, я на это не согласна, мой милый… Я отвечу так Сергею Петровичу, что флигелек свободен и сдается нами по пятнадцати рублей в месяц.
– Маня, да никогда этого не бывало: за семь сдавали.
– То было раньше, а теперь квартиры вздорожали. У нас свои интересы, и флигелек не богадельня.
Это уже совсем было удивительно. Марья Сергеевна – и вдруг такие расчеты подводит – нет, Nicolas отказывался понимать и махнул рукой. Пусть делает, как знает, а его все это только волнует напрасно и портит кровь. Он так и не поинтересовался, что ответила жена. Вообще, день за днем накоплялись разные мелкие неприятности… Что это такое, в самом деле! Люба – ни слова, точно чужая… нанимают квартиру, как у чужих… потом молчание на целый месяц. Нет, кончено, всему бывают границы! Так нельзя-с… Что ж делать, одни так одни – так уж на роду написано. Вот только перед знакомыми совестно. А черт с ними, с знакомыми… Никого не нужно!..
Так протянулась зима, а в марте месяце неожиданно явился Шерстнев. Приехал вечером к чаю, как будто вчера расстались, рассказывает о дороге, о погоде, о Казани, а о главном – ни слова.
– Вы где же остановились, Сергей Петрович? – спрашивала Марья Сергеевна.
– Гм… Пока в гостинице. Знаете, там есть свои удобства…
Nicolas так и рвет: вот хорош!.. О Любе – хоть бы одно словечко.
– А вы давно изволили прибыть, Сергей Петрович? – ядовито спросил он.
– Да уж дня три…
Nicolas сердито двинул стул, вскочил, что-то хотел сказать, но только махнул рукой и убежал в себе в кабинет. Марья Сергеевна проводила его улыбающимися глазами и тихонько проговорила:
– Там все готово…
Шерстнев молча поцеловал ее руку. О, он был так счастлив, что она понимала его без слов. Да и какие могли быть тут слова? Просто, счастлив, глупо счастлив, безумно счастлив… Понимала его еще старая Агафья, выглядывавшая в дверь столовой. Старуха даже прослезилась от тайной радости. А старый барин – смешной: как есть ничего не понимает! Ребеночек несмысленный…
Они переехали во флигелек вечером. Марья Сергеевна опять стояла у своего заветного окна и наблюдала, как загорелся веселый зеленый огонек, как это было давно-давно. Она вздохнула и перекрестилась. Во флигель торопливо перебегала только одна Агафья, принявшая такой озабоченно-важный вид. Что-то там делается?.. Nicolas не хотел ничего знать и заперся у себя в кабинете.