Впрочем, это неудовольствие скоро сменилось новым приливом родительской любви, тем более, что Маргарита Егоровна вспомнила, что молодые с самого утра еще ничего не ели. Она принялась угощать их с таким видом, точно они умирали голодной смертью. В семье Гагенов питание, вообще, составляло своего рода культ и было обставлено своего рода фамильными церемониями. Анна Федоровна только улыбалась про себя, припоминая неистовые формы питания милейшего дядюшки Захара Ильича, которого она начинала любить вопреки всей своей немецкой крови и даже тому, что у дедушки был свой дом в Петербурге.
Анне Федоровне сделалось совсем весело, когда она вспомнила, что она теперь дама, настоящая дама, вполне самостоятельный человек, а Семен Васильевич не простой гость, который в течение целого года ходил к ним, а ее собственный муж. Она с девичьей живостью побежала в свою комнату, обставленную с педантичной простотой. Боже мой, какая маленькая комнатка и как все бедно. Вот и ее рабочий столик, и полочка с книжками, и стеклянный шкапик с разными сувенирами. Да, тут была целая коллекция этих дешевеньких сувениров, по которым можно было бы восстановить все детство.
«О, я этот шкапик возьму себе, – решила про себя Анна Федоровна. – Когда состарюсь – приятно будет взглянуть…»
Вообще этот первый визит прошел очень весело и непринужденно, и Маргарита Егоровна успокоилась за счастье дочери. О, она вперед чувствовала, что Семен Васильевич будет прекрасным мужем… О Парначевке Анна Федоровна рассказывала в общих чертах, усвоив себе давешний шутливый тон, и ни словом не выдала своих первых житейских неудач. Замужество уже провело роковую черту, которая навсегда отделила девушку от родного очага. У нее теперь была собственная жизнь, свои радости и свои огорчения, – зачем говорить о последних даже матери и напрасно тревожить ее? Ведь эти огорчения со стороны даже и непонятны, потому что существовали только для нее одной и никого не должны были касаться.
При прощаньи Маргарита Егоровна спросила дочь:
– А как, Аня, твои отношения к этой девочке?
– Пока ничего, мама, – уклончиво ответила Анна Федоровна. – Думаю, что помаленьку все устроится со временем.
Домой Анна Федоровна вернулась успокоенная, точно набралась какой силы, побывав в родном гнезде. Теперь ей казалось странным, что она еще так недавно могла придавать какое-то значение болтовне няньки Гавриловны или попадье с погоста. Если уж на то пошло, так они должны ее бояться, а не она их.
Болезнь Настеньки через три дня совершенно определилась. Кризис миновал благополучно. Выздоровление наступило быстро, как это бывает только у детей. Семен Васильевич уходил на службу и возвращался домой только к обеду. Анна Федоровна большую часть дня оставалась дома одна и постепенно входила в роль молодой хозяйки. Варвара Васильевна приходила только проведать время от времени племянницу, и Анна Федоровна постепенно вводила свои порядки. Мерка для воспитания Настеньки была готова, – Анна Федоровна при каждом нерешительном случае вспоминала собственное детство. Она действовала с мягкой настойчивостью и не принимала возражений. Например, Настенька не была приучена каждое утро чистить зубы, умываться холодной водой, самой одеваться и самой прибирать свои игрушки. Собственно, виновата была няня Гавриловна, видевшая в Настеньке «рожоное дворянское дите». Необходимо было воевать с этой выжившей из ума старухой, и Анна Федоровна была рада, что ни разу не погорячилась и не вышла из себя, а делала по-своему, с мягкой настойчивостью опытной в таких мелочах женщины.
Но был один пункт, где всякая логика была бессильна и Анна Федоровна чувствовала себя безнадежно чужой. Это было для нее самым больным местом. Именно, девочка была страстно привязана к отцу, хотя он решительно ничего не делал для того, чтобы вызвать такое чувство. Даже напротив, он держал себя с дочерью строго и взыскательно. Но достаточно было одного его слова, чтобы Настенька вся расцвела. Она была готова для отца сделать все, потому что весь ее детский мир помещался в нем одном. Конечно, по-своему Семен Васильевич очень любил дочь, но никогда не баловал. Пред Анной Федоровной стояла непроницаемая тайна детской любви, и она напрасно ломала свою голову над ее разгадкой. Раз уже она испытала ревнивое чувство и теперь отгоняла его, как заразу. Собственно, к ней Настенька относилась безучастно и принимала ее ласки, как сытый человек свое кушанье.
– Настенька, ты все-таки любишь меня? – спрашивала Анна Федоровна.
– Не знаю, мама…
Это детское «не знаю» являлось каким-то роковым порогом, отделявшим мачеху от падчерицы. В существовании его Анна Федоровна не могла обвинять даже старую Гавриловну. Эта любовь к отцу заслоняла все и служила проявлением какого-то темного органического чувства. Из-за него смутно обрисовывалась тень другой женщины, женщины-матери, которой всецело принадлежали эти детские чувства.