При мысли о Настеньке у Семена Васильевича начинала кружиться голова. Где будет жить этот несчастный ребенок, который при отце останется без отца? Что она будет думать о нем, когда вырастет большая? Какие люди будут иметь на нее влияние, кто внушит ей хорошие, честные мысли?
– Бедная, бедная… – шептал несчастный отец, хватаясь за голову. – Бедная моя девочка…
Разойтись с женой сейчас, другими словами, выбросить ее беременной на улицу – это было выше его сил. Когда не будет Настеньки, она успокоится и придет в себя. Конечно, она в лице этой девочки видит его прошлое и страшно ревнует к этому прошлому. Когда он женился во второй раз, то должен был подумать об этом заранее. Ведь это же вечная история мачехи, которая везде одинакова…
Потянулась ужасная жизнь, полная каких-то тяжелых предчувствий, точно было мало настоящей беды. Уходя на службу, Семен Васильевич испытывал самое угнетенное состояние. Он сделался мнительным и видел то, чего раньше не замечал. Раз, проходя мимо кухни, он слышал, как сказала кухарка:
– Не избывай постылого, приберет Бог милого…
Конечно, это относилось прямо к нему, и, вдобавок, вот эта самая кухарка была совершенно права.
В другой раз, сидя за своим столом в банке, он услыхал разговор вполголоса у соседней конторки.
– Удивительно то, что муж мог допустить подобную вещь… – говорил помощник бухгалтера, толстенький веселый человек. – Ведь родная дочь, и вдруг…
Семен Васильевич даже вздрогнул и начал прислушиваться, что о нем говорят. Конечно, это о нем…
– Я бы ее убил, эту змею, – возмущался невидимый голос. – Ну жена, ну что же из этого? Слава Богу, мы живем в девятнадцатом веке… А еще образованная женщина!
Разговор шел о судебном процессе, который разбирался в петербургском окружном суде. Дело было сенсационное, потому что судились за истязание ребенка интеллигентные люди. Все газеты кричали об этом деле. Семену Васильевичу начинало казаться, что и процесс, и газетный шум, и эти разговоры по его поводу – все это делалось ему в пику. Он уже видел себя на скамье подсудимых в самой жалкой роли попустителя-мужа. Это его обвиняют все, потому что он мужчина и не должен был допускать в своем доме преступления.
Даже во сне Семен Васильевич видел себя на скамье подсудимых и говорил «последнее слово», обращаясь к присяжным заседателям. И его осудили, и ему больше всего было жаль Анну Федоровну, которая сидела в публике и улыбалась.
Последний период беременности прошел для Анны Федоровны особенно тяжело, и тяжело не в физическом отношении, а в нравственном. У нее являлись настоящие галлюцинации. Дело в том, что Анну Федоровну неотступно преследовала мысль о первой жене Семена Васильевича. Ведь он ее любил, и ласкал, и так же ухаживал, как сейчас ухаживает за ней. Нет, гораздо больше, потому что тогда не было Настеньки… Разве она, Анна Федоровна, могла бы любить второго мужа, и разве первый не стоял бы вечно перед ее глазами, как единственная мерка для сравнений? Ей казалось, что ревнивая тень этой первой жены наполняет собой весь дом, она даже слышала ее шаги и не раз, по ночам, чувствовала, как кто-то наклоняется над ее изголовьем. Анна Федоровна напрягала все силы, чтобы отогнать от себя эту больную мысль, но все было напрасно. Теперь она часто призывала к себе Настеньку, велела ей неподвижно сидеть на стуле и с мучительной пытливостью рассматривала ее, точно хотела угадать по ней свою предшественницу, ее физический склад, привычки, недостатки, всю душу. Ей хотелось открыть, что она была нехорошая, злая и не любившая мужа женщина, точно в этом могло заключаться ее собственное оправдание.
Настенька вся холодела, когда слышала голос Анны Федоровны, и переживала страшную пытку, сидя перед ней на стуле. Девочке казалось, что мачеха ее непременно убьет, как говорила няня Гавриловна. В детских глазах было столько страха, что это бесило Анну Федоровну.
– Что ты на меня смотришь, как волчонок?
– Я, мама…
– Молчать!.. Я знаю, что вы все здесь ненавидите меня… Сиди смирно и сделай ласковое лицо.
У Настеньки показывались на глазах слезы, и это окончательно бесило Анну Федоровну.
– Ты это о чем ревешь? Что я тебе сделала… ну, сейчас? Ты негодная девчонка… злая… Убирайся вон!
Этих детских слез Анна Федоровна не могла переносить и выгоняла Настеньку из комнаты. Ей казалось, что девчонка нарочно изводит ее своими слезами. Что можно было сказать на эти слезы, чем оправдать себя? Боже мой, ведь умирают же другие дети, а Настенька осталась жива тогда, во время болезни девочки, эта мысль не приходила ей в голову, а сейчас она любила думать на эту тему. Да, было бы хорошо… Как радовался Семен Васильевич, когда родилась вот эта Настенька, как ее пестовал, как ждал первой детской улыбки, первого детского слова – в нее был заложен целый капитал отцовской любви, и этот капитал не повторится, как всякая радость. Близившееся материнство казалось Анне Федоровне чем-то особенно обидным, как повторение уже пережитого, как только тень миновавшего настоящего, как подделка под настоящее счастье. Эти первые отцовские радости уже были пережиты, и ей доставались объедки…