– Известно, деревни… Уж не знаю, как насчет лошадок. Пожалуй, ямщики-то не повезут…
Одним словом, началось то деревенское вымогательство, которое заканчивается тройною ценой.
За самоваром Татьяна Ивановна просидела часа два. Ее охватило сознание такого одиночества, как еще никогда. Где-то тихо постукивает маятник, где-то лает сонная собака, где-то резко взвизгивает свисток. Потом девушке сделалось безотчетно страшно. Да, страшно жить, страшно за свою молодость, страшно за то хорошее, что она везла с собой в эту деревенскую глушь, страшно за неизвестное будущее. Какие все нехорошие, кончая вот этим благочестивым станционным старцем, ободравшим ее как липку. И все такие же… Бессовестные, гадкие, отвратительные!.. Почему-то ей вспомнилась давешняя чета с тремя детьми. Может быть, они уже теперь дома, в своем гнезде, уложили детей спать, а сами тоже сидят за самоваром. Тепло, хорошо, любовно. Почему одни родятся на свет счастливыми, а другие несчастными?
С последней мыслью Татьяна Ивановна и заснула на том самом диванчике, где сидела, – заснула не раздеваясь. Утром ее разбудил благочестиво-бритый старец и заявил, что лошади поданы.
– Только извините, сударыня, до Моркотиной-то не восемнадцать верст, а целых двадцать восемь. Ребята знают… Вчера-то я ошибся, значит.
– Вы меня считаете, кажется, совсем дурой?
– Помилуйте, зачем же-с?.. Вот поедете, сами увидите-с…
За пару лошадей старец содрал пятнадцать рублей, т. е. ровно вчетверо, и еще пожалел, что не умел взять прямо четвертной билет. Куда ей деться, барыне-то?
Утро было светлое и теплое, так что Татьяна Ивановна поехала в шляпе. Ямщик оказался вчерашний Иван, которому сегодня было, видимо, с похмелья. Он встряхивал своей лохматой головой, ерзал плечами, вздыхал и наконец проговорил:
– Попортила ты меня вечор, барыня… К твоему-то двугривенному своих два прибавил. Тяжеленькая копеечка подвернулась. Ах, ты, Боже мой. А уж Митрей Митрич охулки на руку не положит. Пятнадцать рубликов с тебя сгрел? Так… Красная цена два рубли… Ловко!
– Разбойники вы, вот что! Конечно, я не знаю, а вы пользуетесь случаем.
– Это точно, даже весьма грешно. Ну и Митрей Митрич… И верстов присчитал целых десять. В лучшем виде!
Взлохмаченная пара почтовых одров неторопливо тащила рогожную кибитку сначала по тракту, а потом свернула на окончательный проселок, пролегавший грязною полоской по унылой низменности, кое-где тронутой чахлыми заморенными кустиками. Развертывалась невеселая русская картина. У Татьяны Ивановны щемило на сердце, когда кибитка проезжала мимо деревушек, походивших издали на кучи навоза. Как могут жить здесь люди? Настоящая деревенская бедность глядела здесь из каждой дыры, через обдерганные соломенные крыши, в подслеповатые оконца, в прорехи и щели всего крестьянского жилья. Неужели и Моркотина такая-то? Если бы Татьяна Ивановна знала раньше, что такое русская деревня. Нет, что тут говорить, когда прошло целых шесть лет. Ведь это ужасно: целых шесть лет!
– А вот тебе и Моркотина, – неожиданно заявил Иван, указывая кнутовищем куда-то в сторону.
– Где?
– А вон вправо, под горкой, значит.
– Это которая Моркотина?
– А Низы… Тебе кого там надобно?
– Вот приедем и спросим.
Моркотина-Низы, как большинство русских деревень, была «чем ближе, тем хуже». Татьяна Ивановна с каким-то ужасом смотрела на это приближающееся убожество и не верила собственным глазам: сотни избушек залегли по болотистым берегам покрытой сейчас льдом речонки. Вот и первые постройки. Кибитка остановилась у одной из избушек, где стоял за воротами мужик.
– Это Моркотина, дядюшка?
– Моркотина.
– А где здесь живет Агафья Ефимова?
– Агафья-то? Да у нас их две, значит. Агафьи… Пожалуй, и третья найдется, потому как она с мужем не живет – по отцу-то тоже Ефимова. Тебе которую?
– Мне нужно ту, у которой на воспитании девочка.
– А великонька девчонка, значит, шпитонка?
– Лет шести.
– Ну, так это не здесь, а надо тебе податься на Верх-Моркотину. Там и Агафья твоя со шпитонкой… В самый раз.
– Иван, поедем.
На этот раз Иван почесал затылок и после некоторого раздумья заявил, что дальше не поедет: ряда была до Низов..
– Как не поедешь?
– А вот так… Ряда. Ваше дело с Митреем Митрачем было… Ежели трешную соблаговолишь ямщику, тогда могу ублаготворить вполне… Что я буду зря коней томить?.. Главное, ряда была до Низов.
Нечего делать, пришлось выдать нахалу три рубля. Татьяна Ивановна с ненавистью смотрела на спину грабителя, изнывая от бессильной злобы.