Недавний, разбойник, рассчитывавший сорвать с простоватой городской барыни за «простой» еще трешный билет, только почесал затылок и отправился за узлом.
– Ишь ты, прыть какую напустила! – бормотал он. – Так на дыбы и поднялась, как медведица. Все эти детные бабы такие: как увидала свово дитю, так и остребенилась. Теперь к ней не подступишься… Медведь, и тот не дерет корову, которая с теленком ходит по лесу. Последняя курица, и та… Вот тебе и трешный билет! К уряднику… Самый настоящий разговор. Теперь бы в самый раз напустить на Митрея Митрича: всю бы моль из него духом выпустила… Ах, братец ты мой, дело-то каксе вышло!
Развернув узел, Татьяна Ивановна мысленно поблагодарила предусмотревшую все «баронессу». На первом плане была простыня, полотенце и мыло с губкой. Конечно, прежде всего, нужно вымыть девочку, а в таком виде куда же ее повезешь? Агафья молча налила теплой воды в корыто, и Наташа поступила в полное распоряжение городской мамы. Ах, какие у нее были грязные ножки и ручки, какая грязная шея, уши, личико!.. Губка несколько раз делалась совсем грязной. Татьяна Ивановна делала все быстро и решительно, так что девочка даже не сопротивлялась, невольно поддаваясь более сильной воле. Агафья качала люльку и иронически наблюдала расхлопотавшуюся барышню-сударышню.
– А в люльке у вас тоже шпитонка? – спрашивала девушка, оканчивая мытье Наташи.
– Известно, шпитонка… Свои-то детишки перемерли, так вот чужих воспитываем. Только эта шпитонка не жилец… Как бы не окочурилась. Животом скудается больно.
Девушка заглянула в люльку. Там лежал ребенок месяцев трех, с каким-то восковым личиком. Он не плакал и не кричал, а только тяжело дышал. А ведь где-то у этого несчастного есть мать. Она, наверное, думает о нем, убивается. А тут так грязно и душно… Боже мой, если б она только знала, в какой обстановке росла ее несчастная Наташа! И как она могла это допустить?.. А какая милая «баронесса»: вот и чистая рубашка для девочки, старенькая и в заплатках, но чистенькая, и панталоны, и чулочки, и башмачки, и лифчик, и какое-то шерстяное платьице, и старенькая шубка, и теплый платок, – одним словом, все детское приданое. Наташа позволяла себя обряжать, изредка поглядывая вопросительно на Агафью.
– Вот и ты, Наташка, стала городского барышней, – иронически заметила Агафья, когда туалет быль закончен. – Только шляпку тебе нацепить да хвост.
– Агафья, вы сходили бы лучше за мужем, чем болтать пустяки. А я присмотрю за ребенком.
– И то схожу… – ворчливо согласилась Агафья. – Очень уж вы скоро наклались, барышня-сударышня, девчонку-то увозить. Тоже и на вас суд найдем…
– Хорошо, хорошо. Скажите по пути старосте, чтобы зашел сюда, мне некогда ждать.
Агафья вышла из избы, продолжая ворчать.
– Что, и тебе на орехи досталось? – встретил ее на улице ямщик Иван. – Нет, брат, теперь шабаш, совсем другая музыка… Слышала, как она даве про урядника ответила? И предоставит в лучшем виде… Нет, брат Агафья, теперь ее больше в оглоблю не заведешь. Шабаш!
Оставшись в избе одна, Татьяна Ивановна хотела разговориться с дочерью, которая все еще продолжала ее дичиться и больше всего была занята своим новым костюмом.
– Поедешь со мной на станцию? – спрашивала девушка. – Поедешь, крошка?
– Н-не-е… – плаксиво ответила Наташа, вытирая нос рукой.
– А там у меня игрушки оставлены… Много игрушек.
– Гостинец?
– И гостинцы… Приедем туда и все заберем.
– А мамка?
– Мамка здесь останется… На лошадках поедем, деточка.
Девочка в первый раз улыбнулась, глядя недоверчиво на нарядную городскую маму. После некоторого раздумья она отрицательно покачала головой:
– Нет, не поеду на лошадках без мамки.
– Да ведь мы вернемся опять сюда, глупенькая! А вот посмотри: часы… Вот браслет. Я тебе подарю часы, если поедешь.
Девочка не понимала половины городских слов и продолжала взглядывать недоверчиво, как только что пойманный зверек. Татьяна Ивановна пробовала ее приласкать, точно своими объятиями и поцелуями хотела перелить в нее переполнявшие ее чувства, но маленькая зверушка не поддавалась и повторяла одно: мамка. Эта сцена наконец измучила Татьяну Ивановну. Что она будет делать с этою упрямицей? В конце концов было просто обидно…
Девушка присела к столу в тяжелом раздумье. Наташа около лавки пробралась к печке и из своей засады наблюдала ее. Еще немножко, и Татьяна Ивановна, вероятно, расплакалась бы бессильными женскими слезами, но в этот момент в сенях послышался тяжелый топот, говор, и дверь избы распахнулась. Первым вошел пожилой мужик с жиденькою бородкой и медною бляхой, – староста, как догадалась Татьяна Ивановна. Из-за него выдвинулся другой, помоложе, приземистый и косолапый, с помятым от перепоя лицом. Он швырнул свою рваную шапку на печь и вызывающе оглядел гостью с ног до головы. Шествие замыкали Агафья и ямщик Иван.