– Здравствуй, – проговорил хозяин, протягивая свою лапу.
– Здравствуйте, – спокойно ответила гостья, не подавая руки. – Я приехала за своею девочкой.
– Так-с, оно конечно… Только свои-то дети у родителев живут, а не по чужим людям, – грубо ответил мужик. – Больно прытко ты разлетелась…
– Я с тобою не желаю разговаривать, а вот со старостой. Да… вот номер билета, по которому выдан был ребенок из воспитательного дома Агафье: 3507. Наконец Агафья меня знает. Я ей шесть лет платила за содержание ребенка…
– Агафья, ты получала? – обратился староста к хозяйке.
– Что получать-то… – вмешался хозяин, делая азартный жест.
– Помалкивай, Андрей, – остановил его староста. – Бабье дело… Пусть они промежду себя разберутся. Ну, Агафья, получала с барыни жалованье?
– Случалось… – нерешительно ответила Агафья, глядя на мужа. – Только какое это жалованье?.. Двугривенными поманивали, и только всего.
– Это уж ты врешь, Агафья, – неожиданно вступился ямщик Иван. – Поди-ка, вся деревня знает… Понапрасну запираешься. Говори лучше прямо.
Хозяин с азартом накинулся на непрошенного заступника, так что староста едва их рознял. В избе поднялся ужасный гвалт. Наташа опять заплакала и юркнула на печь.
– Что тут с ними разговаривать-то! – кричал Иван. – Получайте деньги, пока барыня дает. Четвертной билет жертвует, а после еще пристегнет малую толику… Ну, староста, благословясь, вдарь по рукам. Лучше так-то будет.
Староста замялся, почесывая затылок. Его нерешительность разрешилась только пятирублевою ассигнацией. Он сразу приосанился и заговорил другим тоном.
– Ну, Агафья, примай деньги… Что тут попусту балакать. Да собирайте девчонку… С Богом!
Муж Агафьи нехотя взял двадцатипятирублевую ассигнацию и презрительно зажал ее в кулак.
– Я совсем не желаю обижать вас, – заговорила Татьяна Ивановна, точно оправдываясь. – У меня сейчас больше нет денег, а после я с удовольствием заплачу еще.
Агафья разразилась отчаянным воем и спряталась за печкой. Теперь уж мужики окончательно не знали, что им делать. Разве с бабой сговоришь?.. Наташа переползла с печи на полати и с любопытством наблюдала все происходившее.
– Эй, девонька, оболакайся! – обратился к ней Иван, окончательно вошедший в роль посредника. – Дальние проводы – лишние слезы… А я на станцию вот как подмахну! Главная причина – барыня добреющая.
Татьяне Ивановне вдруг сделалось совестно за происходившую сцену. Она отправилась за печку, обняла Агафью и начала ее утешать.
– Агафья, вы не сердитесь… Помните, я еще в прошлом году предупреждала вас, что возьму девочку.
– Да ведь мне-то, поди, тоже жаль ее, сударышня-барышня… Как своя выросла. Было за ей похожено.
– Я вам за все заплачу, Агафья. Приезжайте только в город.
Агафья покосилась на мужа и зашептала:
– При ём-то не говорите… Вон он сграбастал денежки, как ястреб, а я только их и видела.
– Хорошо, хорошо…
Дело наконец сладилось. Оставалось уговорить только Наташу, что было не так-то легко. Девочка оказала самое отчаянное сопротивление и согласилась ехать только до станции, где надеялась получить игрушки и городские гостинцы.
– Только ты не моя мамка, – упорно твердила она, глядя на девушку злыми глазами.
– Конечно, не мамка, а мама.
– Н-не-е…
– Ну слава Богу! – проговорил Иван, усаживаясь на облучок. – Ну и народец!.. Вот уцепились! Живым мясом готовы рвать… Эх вы, други, трогай!
Татьяна Ивановна крепко прижимала к себе тихо плакавшую Наташу. Когда кибитка тронулась, она перекрестилась.
Начиналась новая жизнь…
Неожиданный отъезд Татьяны Ивановны произвел в квартире Каролины Карловны Дранг своего рода сенсацию. Сначала старая немка не придала ему никакого особенного значения, потому что рассердилась на неисправимую «баронессу». Она долго ругала легкомысленную дочь на двух языках и даже грозила в пространство жирным кулаком. «О, не есть ли это сумашедчий женщин, который на пятьдесят рублей жалованья будет иметь четвертый дитю?.. Donnerwetter, побирай меня шорт, если я могу понимайт… Богатый люди могут иметь двадцать дитю, богатый люди дитю радость, богатый люди все могут, а „баронесса“ дурак!» Чухонка Ольга была того же мнения.