– Я уезжал, Валентина Яковлевна, а затем просто не знал, что вы здесь.
Анна Сергеевна стояла за стулом матери и молча наблюдала интересного гостя. Когда мать начала извиняться за свою обстановку и объяснять, что все это пока, пока Сергей Иваныч устроится, она довольно сухо заметила:
– Мама, ведь не обязательно, чтобы мы жили во дворце.
– А вы строги по-прежнему, Анна Сергеевна? – ответил Мейчик, делая вид, что не замечает сухости тона.
– Уж какая есть, Леонид Павлович… Решительно не понимаю, в чем извиняется мама. Каждый живет по своим средствам…
– Еще раз согласен с вами, – проговорил Мейчик с прежней невозмутимостью. – Кстати, я слышал о ваших успехах… да…
– Что касается меня, так я против таких успехов, – строго заметила Валентина Яковлевна. – Да, против…
– Мама не доверяет, что ее дочь великая артистка… в будущем, – иронически ответила Анна Сергеевна. – Это вечная история с неблагодарными современниками… Кстати, Леонид Павлович, я у вас в долгу: это вы мне послали букет на последнем любительском спектакле?
– Нет…
– А если я знаю, что вы?
– Могу вас уверить, Анна Сергеевна…
– Хорошо, я постараюсь поверить вам, но попрошу избавить мою доверчивость от второго искушения.
– Клянусь вам, что это не я!
– Я уже сказала, что верю вам…
Чтобы досадить матери, Анна Сергеевна нарочно не уходила из комнаты. Она точно хотела за что-то отомстить, не матери и не гостю, а кому-то третьему, который был виноват в чем-то неизвестном. Поведение дочери волновало Валентину Яковлевну, и она старалась не смотреть на нее…
Чтобы выжить Анну Сергеевну, Мейчик принялся рассказывать о своих путешествиях в удручающе-скучном тоне. Он описывал красоту итальянских озер, кратер Везувия, легкое землетрясение в Кадиксе, весенние скачки в Париже, Ниагарский водопад, выставку в Чикаго, норвежские фиорды, венецианские лагуны, Босфор и т. д. Он нарочно подбирал выражения из учебников географии и разных путеводителей. Валентина Яковлевна кусала губы, чтобы не расхохотаться. О, как он всегда был умен и находчив…
Анна Сергеевна тоже понимала эту комедию и выдерживала характер. Она делала вид, что ужасно интересуется всем этим, и задавала нелепые вопросы, как маленькие дети.
– А козы есть в Америке?
– То есть как козы?
– Ну, обыкновенные козы…
– Гм… Конечно, есть. Я даже, кажется, видел…
– Нюта, какие глупые вопросы ты делаешь, – вступилась Валентина Яковлевна, попавшая между двух огней.
– А если, мама, мне интересно знать? Мне кто-то рассказывал, или я где-то читала, что на острове Майорке есть женщины с совершенно зелеными глазами, как у кошек, и что вечером они даже светятся, как у кошек… Вы, наверно, были там, Леонид Павлович?
– На Майорке, к сожалению, я не был, – совершенно серьезно ответил Ментик. – Да если бы и был, то, наверное, ничего бы не заметил, потому что меньше всего интересуюсь женщинами… Мое время прошло, Анна Сергеевна, и приходится вежливо уступать место другим. Это в порядке вещей…
Это был маленький турнир. Подурачившись вдоволь, Анна Сергеевна наконец ушла. Мейчик проводил ее глазами до дверей и задумчиво проговорил:
– А девица меня не любит… И это чувство все сильней, при каждой новой встрече.
– Просто дурачится, – холодно ответила Валентина Яковлевна. – В этом возрасте у девушек являются разные причуды…
– А знаете, она мне страшно нравится… В ней есть что-то такое особенное. Колоритный темперамент…
– Вы это о ком? Ах да, о Нюте… Я ее не понимаю, говоря откровенно.
Валентина Яковлевна постаралась замять разговор о дочери и позвонила. Горничная Саша узнала, что нужно приготовить кофе.
Мейчик любил кофе, но никто так не умел его приготовить, как Валентина Яковлевна. Это было настоящее священнодействие. И сейчас он сидел в столовой и наблюдал, как двадцать лет тому назад, за каждым ее движением. У него что-то защемило на душе… О, если бы можно было вернуть прошлое с его сладким безумием, грезами и дерзкими надеждами! А сейчас от жизни оставался только горький и мутный осадок, как на дне чашки от лучшего кофе.
– Да, я люблю Анну Сергеевну, как, вероятно, любил бы родную дочь, – думал вслух Мейчик, делая маленькие глотки. – В ней я иногда точно вижу лучшую, исправленную часть самого себе… А эта молодая дерзость – прелесть. Вся прелесть… Да, это темное органическое чувство заменяет нам прожитую молодость…
– Тсс!.. Ради Бога, тише! Это должно умереть вместе с нами. В тот день, когда Нюта узнает, чья она дочь, – она навсегда отвернется и от вас, и от меня. Поверьте, что я немножко знаю ее натуру, и вы ее не разжалобите своей сентиментальностью. Мне иногда даже кажется, как будто она начинает догадываться… Не далее, как вчера… Но, во всяком случае, она ни в чем не виновата, и наша обязанность щадить ее неведение.