– Ах, если бы дочери слушали своих матерей… Я уверена, Владимир Федорович, что Нюта скорее послушает вас, как человека постороннего и поэтому вполне беспристрастного.
– Постороннего? Да, да… Что же я ей могу сказать? Ах, да, я скажу ей все, все…
При последних словах он схватил себя за голову, и Валентина Яковлевна проговорила с неподдельным участием:
– Нет, вы просто больны… Я сейчас принесу вам холодной воды.
– Ах, ничего не нужно, Валентина Яковлевна. Все пройдет… Да… Коли бы вы могли только знать, как мне сейчас тяжело! Еду сейчас к вам и вижу, идут по тротуару старичок со старушкой – старенькие оба и поддерживают друг друга. И старичок славный и старушка славная… Смотрю на них и думаю: ведь вот прожили же вместе старички целую жизнь. Все вместе, везде рука об руку… И все так любовно, по-хорошему. Да… И я от души позавидовал им, Валентина Яковлевна.
– Ну, уж такие стариковские мысли как будто и не к лицу вам, Владимир Федорович… Право, как мне кажется, вы не совсем здоровы.
– Я? Нет, ничего… Так вот о старичках… Позавидовал я им и подумал, что вот мне так не прожить. Как вы думаете, Валентина Яковлевна?
– Думаю, что проживете… Только вот зачем вам такие мысли в голову приходят? Это наш удел, удел людей, для которых уже ничего не осталось впереди…
Увлекшись разговором, она не заметили, как Анна Сергеевна вошла и остановилась в дверях.
– Даже страшно делается, когда подумаешь… – продолжала Валентина Яковлевна, – даже страшно, если бы пришлось прожить всю жизнь снова…
– Страшно? – как эхо отозвался Чернолесов.
Анна Сергеевна слушала этот разговор с иронической улыбкой, а потом проговорила:
– Маленькая домашняя философия маленького домашнего отчаяния… Недурно!
Чернолесов быстро поднялся, посмотрел на нее и ответил как-то всей грудью:
– Да, мы тут разговорились по душе…
– Вот ты, Нюта, привыкла относиться свысока и моей домашней философии, – с легким упреком проговорила Валентина Яковлевна, – да… А вот Владимир Федорович находит возможным даже разговаривать со мной.
– Что же, мама, я могу только позавидовать Владимиру Федоровичу.
Девушка заняла место на диване, посмотрела на гостя вызывающе и проговорила таким тоном, точно заканчивала какой-то прерванный разговор:
– А я уже подписала контракт, Владимир Федорович.
– Нюта, какой контракт ты могла подписывать? – удивилась Валентина Яковлевна.
– Значит, все уже решено? – перебил ее Чернолесов, поднимаясь.
– Решено и подписано, – ответила Анна Сергеевна с улыбкой. – Теперь я почти официальное лицо… Боюсь даже, что буду гордиться не в меру.
– Господа, о чем вы говорите? – обиженно спрашивала Валентина Яковлевна, тоже поднимаясь. – Нюта, что это все значит?
– Ах, мама, потом…
– Анна Сергеевна заключила контракт на зимний сезон с каким-то провинциальным антрепренером, – объяснил Чернолесов.
– Очень приятная новость для матери…
– Мама, мы поговорим об этом потом.
– Благодарю. Господи, до чего я дожила!..
– Мама, если ты хочешь знать, так я и не могла ничего объяснить тебе ни вчера, ни сегодня, потому что ты была в самом невозможном настроении. Одним словом, я ни в чем не виновата.
– Как всегда, Нюта… До чего я дожила? Сделаться в собственном доме какой-то ненужной вещью, чем-то вроде старой мебели, которую выносят в сарай…
– Мама, ты должна гордиться своей дочерью. Да… Несколько дней тому назад я была полное ничто, а сейчас я ingénue dramatique. Я буду подучать сто рублей жалованья… Пожалуйста, мама, поменьше философии домашнего отчаяния.
Валентина Яковлевна поднялась с гордостью оскорбленной королевы и, обращаясь к Чернолесову, проговорила:
– Вот поговорите вы с ней, Владимир Федорович… да. А я больше не могу… Нет моих сил…
Она почти выбежала из комнаты, прижимая платок к глазам. Ее душили рыдания. Чернолесов показал глазами на нее и только покачал головой. Девушка по-прежнему сидела на диване, бесстрастная и холодная, с улыбавшимися глазами. Она давно уже приготовилась к этой сцене и ничему не удивлялась.
Мейчик очутился в настоящей засаде. Он слышал все от слова до слова и страшно волновался в ожидании окончательного объяснения. Да, он теперь переживал всю свою грешную жизнь и понимал только одно, что сейчас самый решительный момент. Выдержит она или не выдержит? Кажется, он еще никогда так ее не любил, да и никого не любил так даже приблизительно… И она этого не только не чувствует, но даже и не подозревает.
В гостиной некоторое время царила самая мучительная пауза, которая потом нарушилась шагами Чернолесова.