– А как бы хорошо было, если бы разразилась гроза, – заметила Ирочка, кутаясь в свой платок. – Мы ведь сейчас в облаке, папа? И вдруг бы молния…
Паутов боялся грозы и только пожал плечами.
Небо делалось все серее. Скоро они уже не могли видеть лица друг у друга. Ирочка опять заговорила.
– Папа, а какой жалкий этот Шмурло… Помнишь, когда он был совсем другим человеком? Была уверенность в себе, находчивость, остроумие, а теперь он походит на прибитую собаку. Мне его было даже жаль, когда он такими заискивающими глазами смотрел на тебя.
– Да, он погиб, то есть погиб для нашего круга.
– Папа, когда ты разоришься окончательно, пожалуйста, не будь таким, как этот Шмурло. Ведь чувство собственного достоинства можно сохранить и разорившемуся человеку… Не всем же быть богатыми, и не в богатстве счастье.
– Ты стала бы бегать по урокам и кормить бедного, но благородного отца?
– Дурного в этом ничего не вижу… Все-таки был бы хоть какой-нибудь смысл в жизни. Вот ты любишь вспоминать то время, когда был беден…
– Да, но есть много прекрасных вещей… на приличном расстоянии…
– Папа, кстати, где эта Маня Шмурло? Она у нас в институте считалась первой красавицей…
– Право, не умею сказать хорошенько. Вышла, кажется, замуж или что-то в этом роде.
– А ведь когда-то были очень близки домами… Помнишь, как она целое лето гостила у нас в Крыму?
– Да, да… Очень хорошенькая была девочка.
Паутову точно был неприятен этот разговор о Мане Шмурло, и он постарался перевести его на другую тему.
Он даже заговорил что-то такое о поэзии чудных южных ночей, располагающих к тихим грезам и мечтам.
– Ты не любишь природу, Ирочка?
– Нет, не люблю, а просто равнодушна.
– Странно слышать это от молодой девушки… Молодость тем и хороша, что она еще не утратила способности чистых наслаждений.
– Ты забываешь, папа, что красоты природы существуют только для хорошеньких девушек, а я чувствую себя какой-то бедной родственницей, которая из-за косяка смотрит, как на пиру жизни веселятся другие… Мне кажется, что все красивое точно обвиняет меня за дерзость существовании. Еще раз несправедливо, потому что не было бы и красоты, если бы не существовало безобразия, и красота ценится особенно только потому, что безобразие из великодушия слишком распространено кругом.
Время до рассвета прошло как-то незаметно. Отец и дочь несколько раз начинали ссориться, а потом мирились. Ирочка старалась не раздражать отца, но как-то не могла попасть в мирный тон.
Перед рассветом сделалось почти совсем темно. Кругом лежала какал-то тяжелая мгла, насыщенная морскими испарениями, точно эту теплую и влажную мглу надышало невидимое чудовище. Паутов впал опять в минорный тон и заговорил о бренности всего существующего, о ничтожестве человека, о тщете наших стремлений, о мимолетности счастья и о роковой неизвестности, которая подстерегает каждого человека. Темнота вообще наводила на него грустные мысли, а иногда по ночам, просыпаясь, он испытывал страх, тот обидный детский страх, когда нужно, чтобы около вас был другой живой человек, чтобы слышался живой человеческий голос. Он попробовал опять заговорить о жене, которая жила в имении.
– Я ничего не говорю о матери… да, – закончил он. – Но ты почему-то ненавидишь Крым с самого детства. Я еще понимаю, что где-нибудь за границей лучше – ну да, конечно, лучше, но ты предпочитаешь даже несчастный Павловск.
– Да, там гораздо лучше, папа. Один парк чего стоит, а музыка… Нет, Павловск самое для меня милое место, где я чувствую себя дома. И дача у нас в Павловске одна прелесть. Потом…
Она вдруг замолчала, точно ей сдавило горло.
– Может быть, тебе не хочется встречаться с матерью? – попробовал догадаться Паутов.
– Нет, я этого не могу сказать… Мы настолько равнодушны друг другу, что даже не можем мешать одна другой. Мне только больно читать, когда описывается так называемая материнская любовь. Ведь существует для этого специальная терминология; материнский инстинкт, материнское сердце, в объятиях матери, на груди матери – для меня это – все пустые звуки. Ты знаешь, что мать невзлюбила меня, кажется, со дня рождения, вернее сказать – я для нее никогда не существовала.
– Положим, ты преувеличиваешь, а твоя мать… Да, как это сказать? Ну, то, что называется женщина со странностями. Знаешь ее несчастную привычку молчать: замолчит, и не добьешься от нее звука.
– Нет, дело не в матери, папа. Крым я, действительно, ненавижу, а вышло это так…