Говоря откровенно, я до сих пор не могу понять того психологического процесса, при помощи которого любовь превращается в ненависть. Подозреваю, что это так же неизбежно, как превращение света в тьму. Если только была любовь, она должна превратиться в ненависть, и только за ее отсутствием возможно то серенькое и бесцветное существование, которое люди привыкли почему-то называть счастьем. Прибавьте к этому, что любовь слишком интенсивное чувство, чтобы продолжаться, – она один момент, миг, как блеск молнии. Весь вопрос только в том, какой мир, какую картину осветит эта молния. Мои молнии блистали в пустоте… Между тем только в этот момент душа мужчины поднимается во весь рост, и каждый мужчина есть то, как он умел любить. Сильную любовь называют еще страстью, но так как я не признаю ни маленькой ни средней любви, то не буду спорить о тонкостях номенклатуры. Любовь одна, как одна жизнь у человека и как сам он один. И я тащил по грязи единственное святое чувство, оставляя после себя заразу… Мой последний опыт была Вера Федоровна. Какое это было чистое, идеальное и глубоко честное существо!.. Наша любовь походила на те зарницы, которые в летние душные вечера сверкают на далеком горизонте и не дают грома. Это подделка под настоящий гром, который убивает, разряжая атмосферу. Вера Федоровна глубоко ошиблась, приняв мои зарницы за молнию… Но пред ее глазами раскрылся такой необъятный мир, такая необъятная неправда, что она не пожелала больше жить. Все равно такого другого момента не будет, значит, не стоит жить. Логика самая неопровержимая…»
Варвара Ивановна задумалась и вздохнула. Она ведь тоже не любила, напуганная первым опытом… Вся жизнь прошла как-то из милости, с вечным страхом вызвать тень рокового прошлого, Она долго сидела, опустив руку с письмом. На глазах у нее выступили слезы, но это были уже холодные слезы, как осенний иней.
«Еще несколько слов… В последнее время меня как-то особенно часто посещали тени моего прошлого. За что меня любили эти женщины, если каждый любит в другом только самого себя? Значит, ошибка была уже в их натуре, а я являлся только фатальным исполнителем предначертаний судьбы. Боже мой, до каких софизмов может дойти человек, когда он боится старости! Нет, я ничего не боюсь, и в этом мое оправдание, если какое-нибудь оправдание возможно и нужно вообще. Я, как человек, совершивший тяжелое уголовное преступление (моя жизнь уже есть преступление), по тысяче тысяч раз возвращался к отдельным эпизодам этого преступления. Ведь это ужасно… А теперь у меня явилась роковая мысль, что следовало жить совершенно не так, и, следовательно, необходимо переделать себя, изменить весь образ жизни и жить по-новому. Боже мой, сколько жесточайшей иронии в этой простой мысли… Разве я могу вернуться назад? И кому какая польза в моем раскаянии, когда мое время ушло? Я только теперь, как очнувшийся лунатик, понял, что стою на краю пропасти и что вернуться назад не могу, следовательно…
Последнее слово. Меня поразила мысль, что самая добродетель существует только для сильных, молодых, красивых, равно как и порок. Есть роковой предельный возраст, который в жизни наступает гораздо раньше, чем по Уложению о наказаниях. Разве я, ваш покорный слуга, в настоящем своем виде представляю хоть какую-нибудь малейшую опасность, способную нарушить спокойствие общества? Нимало. Недавно я встретил на улице хорошенькую женщину, которая шла прямо на меня. Я инстинктивно прибодрился и посмотрел ей с своим обычным нахальством, но она взглянула на меня такими равнодушными глазами, какими смотрят на могильную плиту с полустертой надписью. В этом взгляде был мой смертный приговор… Мне сделалось совестно до слез. Боже! Теперь хорошенькие женщины улыбаются уже другим счастливцам, любят, боятся потерять, проклинают и ненавидят. Меня даже и ненавидеть теперь не стоит… Не правда ли? А впереди остается медленное разложение и еще больший позор. Я нахожу это несправедливым и желаю раскланяться с здешним миром, как говорят китайцы. О, довольно, довольно… Моя осень наступила, и я не хочу дожидаться зимы. Прощайте, нет – до свидания.