– Вы меня проводите домой, – повторила она, когда швейцар выскочил на подъезд.
Он, вместо ответа, только удивленно приподнял брови. Домой, к ней, в такой час, когда он ни разу не бывал у них и не был даже знаком с ее мужем?.. Он, впрочем, сейчас же сделал предположение, что она хочет его испытать, как любят делать некоторые женщины, именно поставить в щекотливое положение. Да, есть и такие женщины, которые нарочно форсируют возможную опасность и переживают жгучее наслаждение, если такая опасность еще теснее сближает их с любимым человеком. Все эти мысли промелькнули в его голове в один момент, пока он помогал ей сесть в коляску. «Ты хочешь меня смутить, – думал он, – нет, подождите, Софья Владимировна…» Ей не нравилось его спокойствие, которое она объясняла по-своему. Да, он торжествовал дешевую победу, он привык побеждать. Если бы он мог заглянуть, что делалось в этой красивой головке, то увидел бы, как Софья Владимировна сейчас презирала себя, а его начинала ненавидеть, как это умеют делать одни женщины. У нее являлось смутное желание сделать что-нибудь жестокое, чтобы он чувствовал боль. О, как бы она была рада, если бы на этом самодовольно-красивом лице появилась хотя бы тень страдания. Теперь она раскаивалась, что послужила живой причиной этого торжества. Еще на музыке у ней созрел план маленькой мести, и она улыбалась, представляя себе, какие большие глаза сделает он, когда они приедут «домой». А он сидел и старался припомнить, как ее фамилия. Что-то такое довольно вульгарное: Бородулина, Гаврюшкова, Фазанова… Фамилия вертелась у него на языке, как это иногда случается, но он не мог ее назвать. Он даже где-то ее встречал, в мире каких-то сомнительных дельцов. Во всяком случае, это была новая фамилия, еще не вошедшая в состав привилегированного общества. В сущности, какое ему дело до ее фамилии? Совершенно достаточно, что у нее свой приличный экипаж и свои приличные лошади. Кучер так себе, но с этим можно помириться.
– Вы, кажется, задумались? – спросила она, глядя на него с сдержанной улыбкой.
– Ах, я целый день хожу в каком-то тумане…
Он хотел взять ее за руку, но она спрятала свою и показала глазами на кучера. Коляска быстро несла их по широкой тенистой аллее, на которую выходили своими фасадами вычурные барские дачи. В окнах мелькали огни, на освещенных террасах под прикрытием экзотической зелени виднелись семейные группы – было время позднего вечернего чая, принятого в сезон дачного кочевья. К одной из таких дач с эластическим треском подкатила коляска. К садовой калитке выскочил лакей. Она не спросила, дома ли муж, и пошла вперед тем быстрым, решительным шагом, каким женщины ходят только у себя дома. У него мелькнуло в голове, что, вероятно, ее муж какой-нибудь благочестивый банковский старец, который по вечерам сидит со своими благочестивыми ревматизмами дома. Дача была хороша, настоящая барская, устроенная в том банно-трактирно-русском стиле, который надоел до тошноты.
В передней швейцар принял верхнее платье и довольно равнодушно посмотрел на гостя. Она попросила его кивком головы подождать в освещенной гостиной.
Когда ее шелковая юбка прошуршала в дверях, он почувствовал себя довольно неприятно. Зачем она потащила его сюда? Все-таки нехорошо, как хотите… Бахмутов, во всяком случае, не желал, чтобы его будущая жена приводила своего любовника в его собственный дом. Вообще как-то неловко, особенно когда есть такие удобные рестораны, отдельные кабинеты и просто милые уголки. Окружавшая его обстановка семейного дома глядела одним немым укором – и мебель, и картины, и бронза, и драпировки. Ведь все это собрала сюда, может быть, любящая мужская рука, чтобы окружить маленькую женщину всеми удобствами.
«Нет, я где-то заразился благочестием… – подумал невольно Бахмутов, беззаботно встряхивая головой. – А зачем банковские благочестивые старцы женятся на молодых девушках и скромно заедают чужой век? Э, плевать… На белом свете все идет, как тому следует идти».
Он подтянулся, когда послышались легкие женские шаги и раздражавшее его шуршанье шелковой юбки. Она остановилась в дверях, улыбающаяся, пикантная, зовущая… Все было забыто, и он видел только ее одну.
Они пошли по какому-то коридору, а потом она остановилась и дала ему дорогу к какой-то двери. Когда он проходил мимо нее, две маленькие руки обвили его шею и молодое женское лицо припало к его лицу. Он сделал шаг назад, потому что в открытую дверь увидел какого-то господина, который сидел в глубоком кресле у стола и смотрел на них. Она подтолкнула его в спину и на ходу проговорила, очевидно, заранее приготовленную фразу: