Околышев разговорился и повторил стереотипную историю о своей жизни на окраине, назвал себя «добродушным провинциалом» и вообще почувствовал себя в своей тарелке. Когда Веригин начал прощаться, он пригласил его к себе в город и дал свою визитную карточку.
– Это уж лишнее… – строго заметила Анна Петровна, когда серый цилиндр скрылся в толпе. – Как он постарел: совершенная развалина. И все-таки лишнее…
– Ах, Annette, какая ты странная… Мне как-то вдруг сделалось совестно и вместе жаль его. Ведь тогда я хотел его убить…
Последняя фраза заставила Ксению открыть широко глаза.
– Papa, ты мог убить этого господина?
– Разве я это сказал? – смутился Околышев.
– Да, сказал…
– Я пошутил, крошка.
Анна Петровна опустила глаза. Теперь уж никто не захочет убивать из-за нее…
Тени богов
В воздухе поднялась волна звуков и торжественно замерла. Казалось, что эти аккорды на одно мгновение останавливались на невидимой высоте, оглядывали открывавшуюся перед ними даль и быстро умирали, умирали неудовлетворенные, томящиеся, зовущие… Каждая отдельная нота жила такой короткой жизнью, с тоской отыскивая гармонического отзвука, и умирала с тоской, уступая место другим. Да, звуки родились, жили и умирали, поднимая в душе вереницу молодых грез, несбывшихся снов и мучительных воспоминаний. И какие знакомые звуки: оркестр играл ноктюрн Шопена. Ему делалось жутко… Ведь эти аккорды жалуются, тоскуют, стонут, плачут и досказывают то, что можно только чувствовать и пред чем бессильно человеческое слово. Одна музыка блуждающим огоньком ведет в этот таинственный мир, где пугливо прячутся смутные грезы и неясные тени нашего воображения, где дремлют бессознательные ощущения, где кончается все определенное, то, что мы можем назвать определенным словом. Грезы наяву, сон, от которого не хочется проснуться, сладкое забытье… А мелодия разливалась, росла и, казалось, захватывала все кругом – и этот дремавший старческим сном столетний парк, и усеянное мириадами звезд небо, и двигавшуюся живую массу дачной публики.
Да, он сидел, слушал, и ему начинало казаться, что вся эта толпа состоит не из людей, а из отдельных нот. Были очень маленькие ноты, нежные и мелодичные, были энергичные и даже грубые, были безразличные – те живые нули, которые получали свое значение только рядом с другими нотами. У каждой ноты была своя линейка и свое место на этой линейке, хотя и не все знали это место. Некоторые уже кончали свою партию, некоторым недоставало комбинирующего звука, наконец были просто лишние ноты, которые только мешали другим, производя диссонанс. Он долго и внимательно вглядывался в эти живые ноты, и его смутно начинал раздражать этот подавленный гул живой массы, это чужое веселье, беспечность, светившиеся счастьем взгляды, когда сам он был весь в прошлом, и у него в душе замирало певучее рыдание скрипок, глухие жалобы медных труб и подавленное негодование контрабасов. Собственно публика легкомысленно растворялась в настоящем, довольная своим днем, тем, наконец, что она может бессмысленно бродить, заглушая своими шагами чудную мелодию. Ему хотелось встать и уйти, но он продолжал оставаться на своем месте, точно боялся потерять назревавшее в душе такое хорошее, хотя и болезненное ощущение.
Но все-таки нужно уходить. Следующим номером в программе стоит какой-то «блестящий» модный вальс. Он каждый раз перед тем, как уйти с вокзала, обходит весь круг. Это вошло в привычку. И сегодня он воспользовался антрактом, чтобы сделать свою прогулку. Он шел в толпе и с каким-то мучительным чувством вглядывался в мелькавшие лица, точно боялся встретить что-то такое родное, близкое, бесконечно дорогое. Ему даже казалось, что он слышит знакомые, легкие женские шаги, он вздрагивал и не решался оглянуться, вперед переживая неизбежное разочарование, – ведь он каждый раз ошибался, да и каждый его день – одна мучительная ошибка. А глаза продолжали искать в толпе знакомые дорогие черты… Вот знакомый разрез глаз, вот похожий овал лица, вот тонко очерченный носик, – да, дорогой человек разлился в этой толпе и продолжал существовать только как собирательное. Нет и есть, есть и нет. Об этом плакали скрипки, об этом стонали медные трубы, жаловались контрабасы, и бледные северные звезды смотрели так печально. Звезды – мировые слезы…
– Вы куда, Валерий Павлыч?..
Его остановил не голос, а взгляд этих серых глаз, опушенных такими темными ресницами.
– Я сейчас ухожу, Сусанна Григорьевна…
Серые глаза посмотрели на него с тем участием, от которого у него получилось ощущение предательской теплоты. Ведь она была и красива, и молода, и все ею восхищались, а он заметил это только сейчас, вернее – почувствовал. Она отделилась от толпы и сама взяла его за руку.