– Ваша классическая богиня увидит живую женщину, еще молодую и полную сил, которая будет возвращаться домой вот по этой аллее, как скорбная тень… Боги справедливы до жестокости, и они поймут тот ад, который унесет отсюда эта женщина. Да, она ошибалась, если жизнь так складывается… А сколько таких женщин, которые так и умрут в ожидании той полноты, о которой вы сейчас говорили. Одной больше, одной меньше – вопрос, интересный разве для какой-нибудь математической выкладки.
Она поднялась, гордая и холодная, как та богиня, которая смотрела на нее со своего пьедестала. Он тоже поднялся.
– Не трудитесь меня провожать… Я дойду одна… да, одна.
Он молча посторонился, давая ей дорогу.
– Простимтесь друзьями, Валерий Павлович…
– О, да… друзьями…
Она крепко сжала его руку и быстрым движением бросилась вперед, точно отрывала самое себя от чего-то задерживавшего. В этом движении она была так чудно хороша, как хорошо все искреннее, чистое, неподдельное. Ему хотелось остановить ее, крикнуть, но он удержался и бессильно опустился на свою скамью. Легкие шаги быстро удалились, он слышал, как шуршала шелковая юбка, как хрустел песок под маленькими ножками… Окружавшая его ночная тишина вдруг точно была прорезана далеким звуком – это опять играл корнет-а-пистон. Он быстро вскочил и крикнул:
– Сусанна Григорьевна, вернитесь…
Ночь не ответила, и только по-прежнему призывно пел корнет-а-пистон.
Он схватил себя за голову и бросился догонять ее.
– Сусанна Григорьевна…
Она не остановилась и не убавила шагу. Она слышала его догонявшие шаги, слышала тяжелое дыхание и вдруг испугалась. Это был детский страх, от которого немеют ноги и сердце перестает биться. Вот горячая сильная рука берет ее маленькую холодную руку, и она не имеет силы ее отнять. Она даже закрывает в ужасе глаза, как животное, которое предчувствует смертельный удар. Он ласково и настойчиво заставил ее вернуться. Она шла рядом, как лунатик, с трудом переставляя ноги.
– Что вам еще нужно от меня?..
– Мне хотелось сказать вам что-то такое хорошее, Сусанна Григорьевна. Приласкать, просить в чем-то прощения, сказать, что я дрянной человек, что я все лгал, что я обманывал самого себя…
– Опомнитесь, что вы говорите…
Маленькая холодная рука оставила его руку. К ней вернулась какая-то неясная решимость.
– Да, я безумец…
Он задыхался, чувствуя, как что-то щиплет в горле и как все кругом исчезает. Оставалось одно, тяжелое и угнетавшее, от чего сердце билось, как пойманная птица. Да, он был весь одна минута, одно мгновенье…
Опять та же скамья и та же мраморная богиня. Он видел, как она, черная женщина, обессиленным движением заставила себя сесть. Минуту назад, всего одну минуту она принадлежала ему, а сейчас она была так же далеко, как любая звезда. Это последнее его раздражало и придавало какую-то безумную энергию. Вместо слов он целовал маленькие холодные руки и не получал ответа.
– Я вас презираю… – тихо проговорила она, улыбнувшись кроткой и горькой улыбкой. – Вы совсем не тот, о котором я думала, которого я…
Роковое слово не было договорено.
– Милая черная женщина с чудными серыми глазами, я тебя понимаю… Ну и что же, гони меня!.. Что я сделал, что я делаю…
Этот припадок покаянного малодушия сменился неожиданной энергией. Она почувствовала на себе его твердый взгляд, она услышала его ласковый шепот:
– Мне ничего не нужно, милая черная женщина… Только не уходите, не оставляйте меня одного.
– Что из этого выйдет?..
– Я не знаю…
Мраморная богиня видела, как он плакал и как она молча перебирала его волосы, подернутые серебром преждевременной старости. Ведь она так любила эту голову, любила гораздо раньше, чем догадалась об этом. Роковое открытие лишило ее воли, обессилило, заставляло делать то, чего она не должна была делать.
– Вы угадали, что я никогда не любила, – говорила она спокойно. – И теперь не люблю… Нет, не люблю… Я знаю, что вы хороший человек, что вы можете быть очень хорошим человеком… И если бы мы встретились раньше…