– Нет никакого раньше, а есть только настоящее…
Она наклонилась совсем к его лицу, ласково посмотрела ему прямо в глаза и прошептала:
– А если та придет, та, первая?.. Я ее буду чувствовать во всем, в каждом твоем взгляде, в каждой ласке… Скажу больше, я чувствую, что я сама уже умерла, и что моя соперница уже смотрит тебе в глаза и ты ей говоришь то же, что говорил когда-то мне. Я чувствую это и с ужасом чувствую, что лишена уже возможности проявить себя ни одним звуком, ни одним движением, и только могу ненавидеть твое настоящее, то есть самое себя. И все это сон, мой дорогой… Твоя черная женщина пойдет к себе опять одна, к своему одиночеству, чтобы не было того настоящего, в котором и ты и она потом могут раскаяться…
В этот момент опять запел корнет-а-пистон. Она схватила его за руку и проговорила:
– Слышишь? Узнаёшь?
– Да…
– Это поет Маргарита о царе, который жил в Фуле… он ведь тоже любил, этот хороший король, и она тоже умерла, и он хранил до самой смерти память о своей милой… Слышишь?..
Она вся побледнела и крепко прижалась к нему.
– Слышишь? Это уже не труба поет, а она, любимая женщина… лес поет… ночь поет… Будь благословенна память любимой женщины, милый, и забудь ту, которая с безумной дерзостью хотела нарушить эту святыню. Слышишь, король уж состарился… да… жива одна память… Слышишь, как он бросает холодеющей рукой заветное кольцо в свой кубок?..
И пела ночь, и звезды, и лес, и в воздухе незримо реяли тени богов, а среди них поднималась вместе с песней тень любимой женщины, торжествующая, счастливая, побеждающая…
1893
Вкруг ракитова куста
Солнце уже спускалось к горизонту, делаясь все больше и больше. Оно постепенно краснело, зажигая края вытянутых над морем облаков живым огнем, пурпуром и переливавшимися цветами радуги. Море было спокойно и только чуть-чуть колыхалось у самого берега, где приливала широкая волна. Слабый шепот этого прибоя напоминал ровное дыхание засыпающего человека. Расцвеченное всеми огнями радуги небо отражалось в воде, а набегавшая ткань морской волны принимала самые нежные перламутровые тона – розовые, голубые, зеленые, желтые с особенным нежным отливом дорогого жемчуга, точно море было освещено изнутри. От всей этой картины веяло какою-то сказочною красотой и той освежающей здоровой негой, от которой не хочется проснуться. Да, это было то северное холодненькое море, которое создало северную сагу и ее неукротимых героев – викингов.
Елена Григорьевна проводила каждый вечер на пляже, переживая глухую тоску. Ей вспоминалась далекая южная родина, далекое южное теплое море… А здесь даже летом было холодно, и даже краски заката казались ей холодными. Она устало смотрела темными глазами на толпу гулявших на пляже и как-то ни о чем определенном не думала. Да, он непременно придет, предложит ей руку и проведет через эту толпу, которой она так не любила… Кажется, вчера, да, именно вчера она узнала одного московского профессора, с которым встречалась в Ялте, и самым глупым образом начала смотреть в сторону, хотя он ее не узнал. А еще когда-то ухаживал… Впрочем, профессорская рассеянность вошла в пословицу. Елена Григорьевна знала почти наперечет всех гулявших, хотя и не была ни с кем знакома, и знала также, что курортные дамы ее не любят, считая гордой, и вместе завидуют ее костюмам и красоте. Если бы они знали, как она сама ненавидит себя, свою красоту, жалкие тряпки, в которые должна была наряжаться совсем не для себя и своего удовольствия… В виде утешения у нее мелькала всего одна мысль: ведь когда-нибудь все это должно было кончиться, как кончается все на свете.
– А я вас ищу по всему пляжу, Елена Григорьевна… – проговорил над ее ухом жирный басок, заставивший ее вздрогнуть.
Она ничего не ответила, а только умоляюще посмотрела на него своими темными испуганными глазами.
– Аркадий Евгеньич не придет, – ответил басок на этот немой вопрос. – Он чувствует себя не совсем здоровым.
Елена Григорьевна поднялась, но молодой человек ее удержал.
– Нам приказано дождаться здесь, пока сгорят костры. Может быть, Аркадий Евгеньич еще и придет, если почувствует себя лучше. Он сейчас прилег отдохнуть… Ведь сегодня у эстонцев древний языческий обычай – жечь костры. У нас они называются, кажется, купальными огнями… Да…
Молодой человек устало опустился на скамейку. Он казался старше своих двадцати шести лет благодаря какой-то дряблой тучности. Даже модный костюм из белой фланели с голубыми полосками старил его. Бесцветное, точно вылинявшее лицо глядело тусклыми бесцветными глазами. Он страдал одышкой и в разговоре делал паузы, глотая воздух, как только что вытащенная из воды рыба. Левая рука вечно точно чего-то искала, шевеля пухлыми бессильными короткими пальцами. Елену Григорьевну больше всего возмущало, когда этот пухлый молодой человек начинал смеяться каким-то дряблым смехом, причем делалось это без всякого повода. Она знала, что он и сейчас будет смеяться, и ее вперед охватывало неприятное жуткое чувство. Когда его лицо уже начинало распускаться в бесцветную неопределенную улыбку, она предупредила его смех неожиданным вопросом: