– Зачем вы живете здесь? – спросила Елена Григорьевна после длинной паузы. – Гунгербург – один из самых скучных курортов, а у вас свое имение в Крыму…
– Я? Зачем я живу здесь? Неужели вы не догадываетесь, Елена Григорьевна?..
– Нет, одно время я пробовала догадаться, но вы – умный человек и, конечно, сами давно поняли, что я не из тех женщин, для которых стоит скучать…
– А если мне некуда больше идти? Я хочу дышать одним воздухом с вами – и больше ничего…
– Могу пожалеть только об одном, что вы, значит, слишком мало меня знаете…
– Но это не мешает мне, если можно так выразиться, чувствовать вас, всю чувствовать…
– Чувствовать усталость, безволие, тоску?
– Все, все!.. Прибавьте к этому еще ненависть…
Она вздрогнула и быстро отняла свою руку, точно он ее ударил.
– Да, ненависть… – повторил он, делая ударение. – О, как мне это чувство знакомо! Но это не та здоровая, настоящая ненависть, которая делает человека человеком, а отраженное чувство, как прямое следствие безволия… Ведь собака ненавидит палку, которой ее бьют. Здесь хуже… Моя ненависть только отражение моего рабства. Самою большою злостью, как известно, отличаются самые маленькие насекомые, которые умирают, вцепившись во врага зубами. Нарушенная воля – первоисточник всевозможных преступлений, особенно когда это утраченное душевное равновесие окрашено личными чувствами.
Она отлично понимала, о чем он говорит, и ей делалось страшно. Ведь все эти бессвязные мысли, совершенно непонятные для постороннего человека, служили тем полупризнанием в любви, которое так ценится умными женщинами. Зачем слова, когда они делаются только шелухой и скорлупой таинственного зерна и когда вся суть заключается в тембре голоса, в интонации, в красноречивых паузах… И ей было больно, потому что этот странный молодой человек не хотел понять, что ей нечем было ответить его настроению. Разве можно объясняться в любви с женской тенью?
– Я встаю очень рано и люблю встречать восход солнца, – продолжал Павел Максимович. – Мы слишком привыкли к нему, то есть к этому источнику жизни, в котором уже вперед заключены все наши мысли и чувства, радости и страдания. Эта блестящая, сверкающая и ослепляющая тайна, около которой вращается наша планета и которая в то же время в силу психического обмана кажется висящей над нашею головой… Вообще, если…
Он хотел что-то еще сказать, но в этот момент кто-то назвал его по имени.
Это был человек Арсений, из кургауза, с веснушчатым лицом, какими-то жесткими кудрями и ногтями в трауре. Он прибежал на пляж без шапки и с салфеткой под мышкой.
– Пал Максимыч… извините, у нас неладно в номере.
– Что такое случилось?
Арсений посмотрел на Елену Григорьевну и прибавил уже шепотом:
– Барин Аркадий Евгеньич померши…
Елена Григорьевна расслышала эту фразу и тихо вскрикнула. Арсений струсил, что, может быть, напрасно сразу проговорил все дело и напугал барыню прежде времени, и, чтобы поправить ошибку, закрыл рот рукою.
– Ты что-нибудь путаешь… – строго заметил Павел Максимович, подавая руку Елене Григорьевне.
– Никак нет-с, Пал Максимыч… Я, значит, отворил дверь в ихний номер, а они изволят лежать на полу и не дышат-с… я и побежал объявить вам… Ноги даже трясутся со страху… Как есть без дыхания лежат на ковре у письменного стола…
Все трое ускоренным шагом отправились к кургаузу. Елена Григорьевна тяжело дышала. До кургауза было всего минут десять ходьбы, но эта дорога сейчас показалась бесконечной. Было уже темно, и Павел Максимович по близорукости несколько раз запинался на совершенно гладкой дорожке. Человек Арсений из вежливости не решился обойти господь, а свернул на соседнюю дорожку и побежал бегом.
– Доктора… Ради Бога, доктора! – крикнула ему вслед Елена Григорьевна.
– Слушаю-с! – долетел из темноты ответ.
– Доктора! – крикнул Павел Максимович охрипшим от волнения голосом.
– Слушаю-с…
Гунгербургский курзал по вечерам освещался как-то особенно приветливо, точно он был насыщен уютным теплом. Номер Елены Григорьевны выходил прикрытым полосатою маркизой балконом к морю, и сейчас можно было видеть отворенную дверь, потому, что на письменном столе Аркадия Евгеньевича горела лампа.
– С ним это случалось и раньше, – говорила Елена Григорьевна, подбирая шелестевшую шелковую юбку. – Да, случалось… в Киеве… потом когда мы были в Варшаве… У него сердце не в порядке… Ведь вы знаете доктора Брусницына? Полный такой… Мы с ним встречаемся за табльдотом… Так он предупреждал Аркадия Евгеньича…