Им пришлось прождать начала гомеровских поэм лишний час. Ольховский с Колчаком проэкзаменовали замполита на знание своей политической программы и заставили расписаться в получении экземпляра, как приказа вышестоящего командования, подлежащего к немедленному и беспрекословному исполнению.
— Уж ты не подгадь, родимый, — сказал Ольховский, разливая коньяк. — Свой, как-никак.
— Прорвемся! — обнадежил замполит, со стуком ставя стакан.
На втором стакане в каюту стеснительно влез Иванов-Седьмой. В руках у него была картонная папочка с наклейкой «Письмо к народу». Путеводный труд не пропал даром — он разборчиво и красиво переписал из него десять страниц до того места, на котором был прерван Долгоруким.
— Владимир Владимирович, возьмите… пригодится. Здесь мысли, тезисы… постарайтесь опубликовать. Лучше в газетах.
Бедняга скрывал гордость и боль. Для пользы дела он жертвовал самым дорогим — своим авторством.
В полночь замполиту дали дернуть за шнур бакового орудия. Телекамера снимала. Тройки с фонариками на оглоблях неслись по заснеженной реке. С них свистели и гикали.
— Мы видим, как наносится удар по беспределу и коррупции, захлестнувшим страну, — вещал в микрофон комментатор, выдыхая пар. — Народ верит, что этот выстрел попадет в цель!
— Другой рукой укажи, — попросил оператор.
— Так там же… что? Кондитерская фабрика.
— Неважно. Так лучше в кадре смотрится. Потом смонтируем. Ребята, гильзу можно поднять и уронить еще раз, чтоб покатилась? Ага… спасибо.
За завтраком замполит пил пиво. Он таращил глаза и не ворочал языком. Моргая, он забывал поднять веки, и тогда по лицу брела двусмысленная довольная улыбка.
— Литературный труд очень тяжел с непривычки, — посочувствовал Иванов-Седьмой. — А журналистки твои ничего — бодро уехали.
— Практика, — сказал замполит, роняя голову.
Ему дали послать и в полдень отвели на повторный выстрел.
После выстрела в большой кают-компании пошел последний инструктаж.
— Давайте заказы и наветы, — сказал замполит.
— Что?
— Наказы и заветы.
— Ленина похоронить, — нервно вспомнил Вырин. — И легализовать проституцию.
— Частная собственность на землю, — негромко попросил Бохан.
— Свободная продажа оружия, — вскинул руку Шурка. И по какому-то клочку бумажки прочитал: — Вот. «Поскольку народ несет священную обязанность в любой момент и по своему усмотрению устанавливать тот общественный строй и свободно избирать то правительство, которые необходимы для блага отечества, право народа на хранение и ношение оружия не подлежит никаким ограничениям».
— Опубликуйте мое письмо, — напомнил Иванов-Седьмой. — И хорошо бы увеличить государственные субсидии на издание книг. Чтобы у каждого автора была честная возможность.
— Будет справедливо выделить квартиры ветеранам движения, — надавил Мознаим. — И предоставить им налоговые льготы в торговле.
— Исполнение закона в каждом случае и любой ценой, — сказал Беспятых.
— А бандитов расстреливать на месте без суда и следствия, — добавил Габисония.
— Здравоохранение и образование, — дважды ввинтил палец вверх доктор. — В первых строках бюджета — по полной программе. Пока все не сдохли в невежестве.
— Запретить законом употребление наркотиков, — изумил всех Груня.
— Протекционистские законы для пищевой промышленности и сельского хозяйства, — солидно потребовал Макс. — Пока «Макдональдс» с «Кока-Колой» нас не схавали совсем.
— Ребята, — попросил зам, — давайте в письменном виде, я не успеваю записывать.
Колчак ощупал его изучающим неприятным взглядом.
— Обожди немного, — сказал он. — Я вызвал мастера из салона татуировок, сейчас должен подъехать.
— Зачем?..
— Понимаешь, есть такая биологическая особенность у президентов. Они не только куда-то теряют наказы избирателей, но потом кидают и собственную команду. Не по злому умыслу, а так выходит. Вот мы тебе это все и выколем по фасаду. В зеркальном изображении. Утром шасть в ванную — оп-па: и все перед глазами!
— Не забуду, как мать родную! — поклялся замполит, меняясь в лице.
— Шучу, — вздохнул Колчак. — А жаль.
— Слушай, — сказал Ольховский. — Делай ты все, что угодно, но чтобы этот бардак кончился, наконец. Жукову поставь конный памятник на Красной площади. Зимний в Петербурге отреставрируй. Ходынку закатай асфальтом, построй дома. И дважды в день, дважды в день, перед завтраком и перед сном, перечитывай нашу программу. Потеряешь — позвони: мы тебе еще экземпляр пришлем.
— У кого есть Конституция? — спросил замполит. — Моя куда-то девалась.
— У меня есть Конституция, — сказал Иванов-Седьмой.
Вестовой сбегал и принес.
Замполит встал, возложил правую руку на синий переплет и поклялся матерью, погонами и всем святым:
— …а если надо — и саму жизнь!..
В заключение выпили и обнялись. Кортеж черных лимузинов уже сигналил на набережной.
— Давай, Владимир Владимирович!
— Мужики, — взмолил замполит, — последняя просьба приговоренного. Стреляйте вы, ради Бога, холостыми! Ну хоть днем… ночью уж ладно, буду иметь в виду, хотя рабочий день не нормированный. А ну как грохнет в конце концов. Обидно все-таки от своих погибать. И вообще.
25
— Красивая, поехали кататься! — выплясывала «На-На». — От пристани отходит теплоход!
Поклонницы визжали и размахивали кофточками. На кадр наслаивалось изображение «Авроры» у набережной. Отходить она никуда не собиралась.
В отличие от размеренной жизни на борту — вахта, жратва, телевизор, — события на берегу помчались с замечательной скоростью, будто проснувшийся киномеханик спохватился и запустил перемотку.
Организовали досрочные выборы. Начали войну в Чечне. Объявили о повышении зарплат бюджетникам. Объединили Россию с Белоруссией, хотя и невнятно. Зарыли Лужкова и почти было сменили его с мэров Москвы. Торжественно похоронили Собчака и отдали под суд снятого кремлевского управделами Бородина.