Кают-компания, в силу возраста и образования, была вдумчивее и обстоятельнее:
Людьми, конечно, пополниться. И озаботиться современным оружием. Решительным штурмом захватить Лубянку (нужны огнеметы). И одновременно — здание Министерства обороны. Директора ФСБ и министра обороны брать ночью, в постелях, живьем. Под пистолетом они отдают приказы дзержинской дивизии, или как ее сейчас, Таманской и Кантемировской: не вмешиваться. Президент, правительство, Дума, Останкино — хватит по одному штурмовому взводу.
После этого все разводили руками, матерились, смеялись и добавляли:
— Но это — в нормальной стране! Прошло бы — на голубом глазу. А в этом сумасшедшем доме — сам видишь, разве можно что-нибудь планировать?!
Иванов-Седьмой впал в ступор, затворился у себя и стал писать стихи: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, какой пассаж, едрена мать, во что же нам осталось верить? Родина-мать проглотила аршин, тужится мальчик на судне один. Политическая воля, нет уж дней тех сладких боле, где под каждым нам кустом был готов и стол, и дурдом: воля волей, коли сил невпроворот, а если наоборот, шпрот вам в рот? Плохая им досталась доля, не многие вернулись с поля, когда б на то не Божья воля — мы б не вошли в Москву ни во сне, ни наяву, сами еле на плаву, драть кремлевскую братву. Сегодня мы не на параде, все вы бляди!»
— Да вы никак нахрюкались! — удивился вестовой, расталкивая его к обеду.
— Что-о?!
— Виноват. Я хотел сказать: наклюкались.
— Такова па-а-ээоу!эть-тическая жизнь… — заплетающимся языком выговорил Иванов-Седьмой, борясь со спазмами.
Обед был прерван транслированным воплем сигнальщика:
— Мужики-и! Вы телевизор смотрите?!!
Резко бросили жрать и включились в политику.
На балконе Белого дома махал кулаком и мегафоном генерал Макашов. Со своим породистым носом на усатой шайбе он походил на карточного короля в камуфляже, ловко вынутого из рукава. Высовываясь над пластиковым щитом, которым прикрывал его автоматчик, он выбрасывал в толпу внизу:
— Не будет вам больше! Ни мэров! Ни сэров! Ни пэров! Ни херов!
Толпа одобрительно ржала и горела рвением.
— А что будет? — вдумчиво спросил Шурка.
— Херы-то чем ему мешают? — удивился Вырин. — И как понимать, что их больше не будет?
Мегафон перехватил вкусно-мужиковатый усач Руцкой.
— Тоже мне, воевода, — презрительно сказал Колчак. — Комполка — он и есть комполка. Подполковник. Авиатор. Его дело что? — взлет-посадка, убитых списать. Полез…
— Мужчины, служившие в армии, сейчас получат оружие! — командовал Руцкой. — Машины стоят у здания мэрии. Товарищи — колонной двигаться к Останкино и захватить этот очаг заразы!
— Что у нас за национальная страсть захватывать очаги заразы, — сказал Колчак. — И так мало, что ли. Жадность фраера погубит.
— Погодите, — сообразил Ольховский. — Что за хренотень… Я ведь это уже помню!
— Все помнят, Петр Ильич, — ответили ему. — Ничто не ново под луной. Не обязательно забывать старое, чтобы оно стало новым.
С крыш защелкали снайперы.
Движение у Белого дома приобрело характер ошпаренного муравейника. Какой-то мужик потащил в кусты огромный старинный телевизор.
По другому каналу Горбачев в светлой курточке вместо пиджака долго думал и сообщил:
— Процесс пошел.
— Бшкин кот, без вариантов пошел, — подтвердила кают-компания. — Но почему такая походка?
Армейский грузовик высадил двери Останкино. Грохнул гранатомет. Автоматные очереди с визгом рикошетили от стен. Зрители переживали с балконов.
— Бондарчук, — проговорил Беспятых. — Спорю — Бондарчук.
— Что — Бондарчук?
— Ставил массовки. У него за них «Оскар» был.
— Для Бондарчука слишком мало народу, — авторитетно заявил доктор.
— А ты убитых посчитай… киновед.
Ольховский вернулся в кают-компанию как раз к моменту, когда Черномырдин повторял свой гениальный лозунг девяностых:
— Хотели как лучше, а вышло как всегда.
— Учитесь, братцы, — назидательно обратился Колчак, — как не надо делать переворот.
— Как не надо — у нас знатоков до фига. А вот как надо?
— Как надо?! Пойди и посмотри в зеркало. Можешь посмотреть на меня.
— И что я увижу?
— Погоди чуток… увидишь!
Ольховский упал на свой стул в первом ряду перед телевизором и простонал:
— Всех обзвонил… Ну нигде под нашу систему нет — ни прицелов, ни таблиц стрельбы. Ах, твою мать… Орудия есть, снаряды есть… Река замерзла, самим не подойти… кто мог знать! Буксиры на приколе, в порту никто трубки не берет. Засадили бы по Белому дому, так ведь не видно его отсюда… как стрелять?
— Да бросьте, Петр Ильич, — успокоил Мознаим. — Чего зря средства расходовать? Давайте я через военный коммутатор танкистам в Кантемировскую позвоню, они-то могут подойти.
— А! Беги звони, быстро!
Колчак оказался прав — чуток погодили и увидели, как надо.
— Тельняшки!.. — все приподнялись со стульев, вперились.
— Десантура.
— Ни фига! У них светло-голубые. А у этих темно-синие!
— Морпехи!
— Робя — наши!!!
Когда от Белого дома пошел черный дым, а сноровистые парни в тельниках под распахнутыми комбезами приступили к зачистке Москвы, авроровцы перевели дух. Поскольку в чрезвычайных обстоятельствах годятся только чрезвычайные средств, большой переворот был ознаменован большой пьянкой.
— Что такое ж-ж-жесткая з-з-зачистка? — приставал ко всем Кондрат. — Это когда столица бл-л-ле-стит, как у кота яй-яй-яй… Яй-яй-яй, как мы все-таки все сделали!
— Ребята, кому еще пирожков? — кричал распаренный Макс в амбразуру камбуза, выстукивая от возбуждения чечетку. Когда он выскакивал, рискуя простудиться, охолонуть на палубу, по городу была слышна стрельба. Он прикидывал, насколько близок уже собственный ресторан: явно освобождались вакансии.
Шурку почтили приглашением за офицерский стол.
Колчак встал с тостом. От выпитого он только бледнел.
— Все, — сказал он. — Теперь у Путина развязаны руки. Процесс принял необратимый характер. Наведение порядка — это лавина. Кто видел лавину? Неважно. Я тоже нет. Теперь увидим.