От нечего делать я тоже стала укатывать на своем байке развеяться. Ездила на набережную, где мы с Константином, еще толком незнакомые друг с другом, сидели за столиком уличной кафешки.
Я облюбовала себе местечко на самом берегу, куда можно было попасть, перемахнув гранитный парапет и спрыгнув прямо на песчаный склон, заросший жиденьким ивняком. Там, за кустами, в глубокой щели между гранитными блоками, я припрятала себе пачку сигарет и в минуты своего уединения выкуривала задумчиво пару штук, бездумно глядя на воду. Чисто из чувства протеста.
Потом я бродила по пустынному берегу, где никто уже в это время года не купался, выбиралась по пологой, петляющей между кустами тропинке снова наверх, в гранитно-бетонную часть города, добредала до своего «железного коня», сиротливо ожидающего меня на полупустой автостоянке, и, покружив еще немного по городу, уже в начинающих сгущаться сумерках возвращалась в свою квартиру.
Костя моих отлучек даже не замечал.
Возвращался как ни в чем не бывало, довольный, притаскивал под мышкой шлем с ключами от мотоцикла внутри, аккуратно пристраивал его на полочке у зеркала в прихожей и тащил на кухню очередной фастфуд с парой бутылочек пива. И молчал о том, куда ездил и что делал.
Через неделю такого отвратительного поведения, когда я уже готова была взять его за грудки, хорошенько встряхнуть и вцепиться мертвой хваткой в его отросшую рыжую бороду, пока все мне не расскажет, он вдруг весело сообщил мне, что буквально завтра я могу выходить на работу.
Молодец, чо.
Я зловеще поскрежетала зубами, гневно сверля его взглядом и страстно желая не то подпалить, не то шарахнуть молнией, если бы имелась у меня такая суперспособность. Припомнить ему, что ли, как он пару лет назад вот точно так же, ни слова мне не говоря, привел меня на несколько месяцев в психушку?
— И куда? — ледяным тоном проронила я, усмирив свое желание немедленно разорвать его на тысячу маленьких Константинчиков.
— В тату-салон. Администратором. И художником.
— Чего? Кем? Художником? — я какое-то время открывала и закрывала рот, не в силах произнести что-то внятное, так и не решив, ругаться мне, смеяться или молча обидеться. Как обычно, — «без меня меня женили». Все решил, не спросив, чего я хочу.
— Да. А я буду тебя иногда навещать, — он ловко снял железную крышечку с бутылки пива, сунул мне ее в руки и стукнул горлышком своей бутылки о мою, — я там устроился неподалеку в автомастерскую.
Я молча отхлебнула из горлышка своей бутылки, развернулась и ни слова не говоря, утопала на кухню, где взяла чистый бокал и аккуратно, стараясь не наделать пены, стала переливать в него из бутылки. Терпеть не могу пить из горла.
Он, сопя и пыхтя, как потревоженный во время спячки медведь, протопал за мной и плюхнулся на свою табуретку. Поставил свою бутылку перед собой, сложил руки на столе, как примерный школьник, и принялся буравить меня колючим взглядом.
Я, покосившись на него, слизнула самый верх пены из своего бокала, вылила из бутылки последние капли, глядя, как бархатная пенная шапочка цвета топленого молока промялась под ними, и уже сделала губки трубочкой, чтобы с фырчанием втянуть в себя еще немного пены, когда услышала его низкий бархатный голос, которым он всегда старался меня умаслить, если ему от меня что-то было нужно.
— Жень, ну чего ты злишься? Ну я же говорил с тобой об этом. Я все решил, обо всем позаботился.
— Я не злюсь, — не повышая голоса и не поворачиваясь к нему, проронила я и снова отхлебнула пива из своего бокала.
— Да я же вижу, что злишься. Когда ты так себя ведешь, это означает, что ты в ярости, и хорошо, что под рукой у тебя нет пистолета.
— Как я себя веду? — поинтересовалась я и развернулась к нему, опершись поясницей о высокий разделочный стол.
— Ну вот так, как сейчас, — он неопределенно покрутил кистью руки в воздухе, — игнорируешь меня, выражение лица вот это, как у снежной королевы, вот эти невидимые молнии, которые сейчас подпалят мне бороду.
Он поставил свою бутылку пива на стол, неторопливо встал и приблизился ко мне вплотную, возвышаясь надо мной и смотря сверху вниз, прекрасно осознавая, какое впечатление производит. На других, не на меня.
Я, невозмутимо взирая на него со своего насеста, ощущая себя рядом с ним встрепанным воробьем, отдавала себе отчет, насколько этот мужчина может быть опасен. Те, кто плохо его знал, всеми мурашками на коже подозревали в нем машину для убийств, бродящую по офису с обманчиво-ленивой грацией, небрежно передвигающую всякие смешные фигурки на столах у сотрудниц, опять же обманчиво-лукаво стреляющую глазками и расточающую флюиды своей харизмы. Ну а те единицы людей, которые знали Костю по-настоящему хорошо, отдавали себе отчет, что перед ними не просто безжалостный и беспринципный наемник, но еще и очень умный, все рассчитывающий на несколько шагов вперед, ловкий манипулятор. Ужасающее сочетание.