— Вы хоть убедились, что самолет тот самый?
— Да, — еле слышно прошелестела я, разглядывая свои большие пальцы.
— Не слышу! — рявкнул босс.
— Самолет тот самый. Мы нашли остатки фюзеляжа. Сверили серийные номера оставшихся приборов на борту.
— Самописец?
— Не обнаружен.
— Трупы?
— Только те, что мы оставили после перестрелки…
— Нашли повреждения?
— Мы не эксперты, но это точно была аварийная посадка. А сбили его или там какие-то другие причины… Полтора года прошло.
Он снова скрипнул зубами, а потом внезапно успокоился. Или собрался и сосредоточился.
— Как вас вообще засекли? Вас ждали? Или вы где-то по пути спалились и подцепили «хвост»? Вы понимаете, что вы не просто мои лучшие агенты, — дело всей моей жизни, можно сказать… Пустяковое задание — убедиться, что самолет тот самый. Поискать другие улики. И домой.
Теперь генерал говорил тихо, перегнувшись через свой стол и глядя в глаза исключительно Константину. Несмотря на то, что формально я возглавляла нашу группу, босс почти всегда разговаривал о самом главном именно с ним, с моим напарником. Но и три шкуры драл в первую очередь именно с него. Такая вот мы странная команда.
Костя впервые подал голос.
— Я считаю, что это случайность. Мы попали на разборки местных. Если нет, то у нас утечка. Или крыса. Или ловушка. Откуда у вас информация о самолете? Вы абсолютно доверяете своему источнику?
Кондратьев не ответил, но видно было, что слова Кости запустили мыслительный процесс: генерал выпрямился в своем кресле, сжав губы и испепеляя Константина вмиг потемневшим взглядом, сделал рукой жест, который мы с Костей дружно восприняли как «валите прочь с глаз моих». И мы молча выскользнули из кабинета начальника, взявшись за руки, как нашкодившие ребятишки.
Пару лет назад, когда Кондратьев после всех наших с Костей приключений вломился ко мне домой с предложением, от которого мы не смогли отказаться, мой напарник исчез на пару часов из нашего с ним гнездышка, в которое превратилась моя квартира, и уже через несколько дней, отведенных нам на раздумье, шлепнул передо мной увесистой папкой с досье на генерала и всю его «фирму».
Первое, чем Костя меня огорошил, — генерал Кондратьев Евгений Евгеньевич есть не кто иной, как мой родной биологический папашка. Пока я мрачно пережевывала эту радостную новость, Костя буравил меня своим проницательным взором, но не дождался реакции и тихим голосом принялся разъяснять и доводить до моего сведения то, чего не было даже в этих бумагах.
— Твоя мать была наркоманкой. Он ее лечил, но безуспешно. Она какое-то время была в завязке, но после твоего рождения сорвалась и умерла от передоза. Тебе было три года. Тогда твой отец притащил тебя в интернат. Сам следил за твоим обучением и воспитанием. Сам готовил тебя в суперагенты.
— Я знала, что он мой отец?
— Нет. Никто не знал. По документам ты Евгения Троицкая. В интернате он к тебе не приближался, ничем из других воспитанников тебя не выделял.
— А ты как узнал? — я с любопытством взглянула ему в глаза.
— У меня свои методы, — туманно обронил он, — старые связи…
Ясно. Я закусила губу, переваривая.
— Он теперь знает, что я знаю?
— Он не дурак. Думаю, он и не надеялся, что ты никогда не узнаешь.
Мы поговорили с генералом только через полгода после начала нашей совместной с Костей работы.
Мы тогда отчитались об очередном успешном задании, Костя вышел из кабинета, дожидаясь меня за дверью. Я замешкалась, вставая из-за стола, путаясь в рукавах кардигана, на фалду которого к тому же наехало колесико офисного кресла, с которого я вставала. Как вдруг перехватила взгляд генерала. Он был какой-то затуманенный и чересчур уж мягкий для этого сурового неулыбчивого человека, военного до мозга костей, до последнего седого волоса, аккуратно подстриженного и уложенного в идеальном порядке.