Я настороженно замерла и вопросительно смотрела ему в глаза, пока он не спохватился и не пробормотал что-то про то, как быстро растут дети.
— Чужие дети? Или свои?
Он застыл, резанул по мне своим колючим взглядом, понял, что я все знаю, и его как будто словно отпустило что-то, что заставляло держать передо мной спину ровно.
— Женя, ты пойми. У меня работа такая… Я не мог, не знал, как…
Он помолчал, сцепив руки в кулаки и глядя в стол перед собой.
— Ты расскажешь мне про мою маму?
Он помолчал, собираясь с мыслями. Я ждала, оставив полунадетый кардиган беспорядочно свисать с одного плеча, опершись обеими руками о спинку кресла.
— Она была очень красивая… Как ты, — он мельком взглянул на меня, — веселая… И она была очень одинока… со мной. Из-за этого и… Я ее очень любил. И тебя любил, но…
Я не пыталась прервать тягостное молчание, повисшее в кабинете.
— Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь за твое детство в этом интернате…
— Я ничего не помню о нем, — ровным тоном сказала я, поправляя на себе кардиган и надевая на плечо ремешок сумочки. — Мне не за что вас прощать, Евгений Евгеньевич. Папа. — Последнее слово мне далось с некоторым усилием.
Он по-стариковски улыбнулся, потом подобрался и строгим тоном отчеканил:
— Вы с Щелкуновым отличная команда.
Я кивнула. Взгляд Кондратьева смягчился, он снова стал похож не на военного, а на усталого пожилого человека, повидавшего жизнь и смерть. Он мягко добавил:
— И отличная пара.
С того самого разговора больше я ни разу не называла его папой, обращалась по имени-отчеству или по званию. Иногда звала «босс», чтобы слегка побесить, не переходя, однако, границ: он морщился, но терпел.
Костя ждал меня за дверью кабинета, отставив левую руку наподобие крыла самолета. Я вышла, аккуратно притворив за собой дверь, подошла, чеканя шаг, к своему напарнику, поднырнув под его «крыло», и он сразу же собственнически меня обнял.
— Можно, я тоже буду называть его папой? — шепнул он, стискивая мое плечо и фамильярно прислоняясь лбом к моему виску.
— Только попробуй! Дурак! — прошипела я, стараясь не обращать внимание на то, как окружающие нас люди, все как один в штатском, делают вид, что нас не существует.
Поначалу Кондратьев давал нам не очень сложные задания: например, найти и скомпрометировать зарубежного посла, набрать на него достаточно материала, чтобы использовать как рычаг для давления. Чтобы потом те, кому мы предоставили этот рычаг, могли вертеть им как надо, а при необходимости и вовсе сместить. Все было достаточно просто: я соблазняла, «динамила» и ставила его в максимально уязвимое положение, Костя прикрывал тыл, набирал компромат, обеспечивал нам отход. Были операции посложнее, когда приходилось долго подготавливать почву: продумывать легенды, добывать фальшивые паспорта. Я чувствовала себя настоящей шпионкой, Костя посмеивался. Для него все это был «детский сад, штаны на лямках».
— Не видела ты настоящих шпионов, Женька!
Я не нашлась с ответом, пожала плечами. С чьей-то легкой руки за мной закрепилась агентурная кличка «Солдат Джейн», а за самим Костей — все тот же «Щелкунчик». Сотрудники «фирмы» смотрели на меня косо, как и полагается смотреть на генеральскую дочурку. Когда же мы были с Костей вместе, — так и вовсе отводили взгляды, как будто мы на ходу занимались чем-то неприличным.
Мне было плевать, Костя наслаждался своим незримым противостоянием с этими карьеристами, не простившими ему стремительного взлета от всеми разыскиваемого преступника, избежавшего как минимум одного пожизненного срока, до «генеральских любимчиков». Как будто мы напрашивались. Мне так и вовсе психушка Бринцевича казалась мирным и уютным гнездышком, куда я полушутя-полусерьезно время от времени предлагала Косте меня вернуть. Щелкунов мрачнел, вспоминая ту часть нашего с ним знакомства. Я с мечтательными интонациями рассказывала ему про бабу Галю, про мою соседку Настю Буйную, про то, как я тихо и уединенно проводила там время среди цветочков на лавочке в больничном саду.