Он замер, недобро прищурился, что-то прикидывая, зажал меня в тиски своих объятий, впился в мои губы хищным и жадным поцелуем и наконец-то вырвал из моих рук все приборы для стрижки и колюще-режущие предметы. Зашвырнул их на крышку от стиралки, сграбастал меня в охапку, оторвал от пола и утащил из ванной, рявкнув на ходу:
— Заметано!
— Ох, не к добру, — ехидно промурлыкала я, на ходу удобненько устраиваясь на нем верхом, обвивая руками его напряженную шею, а ногами — бедра, — с тебя станется подстроить ситуацию, где ты якобы спасаешь мне жизнь, чтобы только постричься налысо и побриться.
Костя хмыкнул:
— А идея хороша.
— Но-но! Только попробуй! Я тебе тогда все твои хайры вот этими руками повыдираю! Стричь будет нечего!
Он зашвырнул меня на кровать, из которой мы выбрались всего полчаса назад, и навалился сверху, срывая с бедер полотенце.
— Мне и подстраивать ничего не придется. Твой товарищ генерал уже что-то придумал. Чую, скучать не придется.
Как в воду глядел.
— Короче.
Генерал опустил голову, пошкрябал ногтями макушку со слегка проредившимися на ней волосами, издавая неприятный звук, от которого мне внутренне захотелось передернуться, но я изобразила любимый покерфейс и стала ждать продолжения этого затянувшегося «короче».
Костя сидел рядом со мной, по ту же сторону стола, приставленного торцом к генеральскому, выставив неизменный локоть перед собой на гладкую полированную столешницу и запустив пальцы в отросшую густую рыжеватую волосню, которую ему в последнее время понравилось в задумчивости трепать и теребить. Новая игрушка.
Во время затянувшегося молчания даже его пальцы, запутавшиеся в волосах, замерли, и статуя задумчивости, которую он какое-то время изображал, слегка напоминая роденовского «Мыслителя», неуловимо превратилась в статую напряженного внимания, напоминая уже не скульптуру, а приготовившегося к неприятностям оперативника секретной службы «на ковре» у начальства.
— К нам тут на днях прибудет комиссия.
И снова замолчал.
Ну прямо «немая сцена» по классику.
«И что?!» — захотелось мне гаркнуть в лицо папочке. Но я, конечно же, промолчала. Сам разродится, когда созреет.
Костяшки пальцев на сжатом кулаке Константина побелели, но сам он не шевельнул больше ни одним мускулом. Так и сидели.
Первым не выдержал генерал.
— Что молчите? Нет вопросов? — он глянул исподлобья сначала на хмурого Костю, потом на бесстрастную (ну, мне так казалось) меня.
— Нет, — нехотя проронил мой напарник. Вот любит же он побесить моего папочку-генерала.
— Есть вопросы, — сказала я спокойно, пнув под столом Костю, который ничем не выдал этого нашего с ним тайного общения, хотя я постаралась выбрать наиболее чувствительное место повыше лодыжки, — но их слишком много, а информации к размышлению слишком мало, поэтому мы пока не можем даже их четко сформулировать.
Кондратьев в замешательстве посмотрел на меня: он явно не ожидал от меня такой длинной фразы. Иногда мне казалось, что все вокруг, кроме Кости, воспринимают меня некоей… эээ… слегка умственно отсталой. Ну еще бы, такая богатая биография… А особый статус при конторе — так это мой папочка-генерал благоволит дочурке… Тем интереснее было мне иногда изречь что-нибудь эдакое… осмысленное. И с усмешкой наблюдать вытянувшиеся лица коллег: «О! Оно разговаривает!»
Комплексы у меня были, да. Я казалась себе потерянной и несовершенной — без этих всех моих стертых воспоминаний из детства и юности и без части эмоций, которые возвращались понемногу, но мне все время казалось, что не все: я научилась смеяться Костиным шуткам, скучать по нему, когда мы надолго (больше, чем на несколько часов!) расставались, бояться, что он не вернется ко мне однажды… Мне казалось, что этого мало. Что «нормальные» люди должны испытывать больше чувств и эмоций, и поэтому они полноценные, а я — нет. Что именно поэтому на меня взирают свысока все эти мелкие конторские крыски с их подковерной борьбой за лучшего самца, за должность, элитарность. И что они имеют на это полное право.
Казалось, что поднимись одна из них со своего насиженного места за красивым современным столом с прозрачной столешницей (ох, не дай бог такую в папочкину приемную!), через которую прекрасно виднелись их ухоженные коленки, красиво прижатые одна к другой и элегантно склоненные в одну сторону, пройдись через весь офис, покачивая бедрами, на своей высоченной шпильке, подойди вплотную к обманчиво развязной фигуре Кости, отпихни меня плечом от него, взгляни ему в глаза эдакой доверчивой козочкой с обманчиво-бессмысленным выражением тщательно накрашенных глаз с поволокой, и все, включая Костю, сочтут, что так и надо. Так и должно быть. Рядом с ним не место такой, как я, ущербной, «зажатой» серой мышке, угрюмо молчащей в ответ на бесчисленные намеки на мою бесцветность, которых, как они думают, я не замечаю или не понимаю.