Острие царапнуло что-то твердое, и я выдохнула с облегчением, а Костя тихонько зарычал.
— Тебе повезло, что я не промахнулась, — сказала я, чтобы его утешить. Он в ответ только скрипнул зубами и заиграл желваками.
А теперь мне предстояло вытащить эту маленькую штучку из живой плоти, не имея в арсенале ни щипцов, ни пинцета, чтобы чем-то ее подцепить.
— Хлебни еще, — сказала я, чуть расширяя надрез и не обращая внимание на его перекошенное лицо и мучительные стоны, — и держись за что-нибудь покрепче.
Он послушно выхлебал еще с полстакана водки, зажал бутылку коленями и ухватился свободной рукой за ивовый ствол.
Маленький блестящий предмет размером с пуговицу не желал выковыриваться из-под кожи, я безжалостно рассекала острием ножа соединительную ткань, которой он успел обрасти за столько лет пребывания в теле человека, но наконец выцарапала его себе на ладонь.
Потом я взяла бутылку, предупредила Костика, чтобы он не вздумал орать, и щедро плеснула водки ему на рану, края которой сжала пальцами.
Мужчина тихонько зашипел сквозь зубы. Я ополоснула руки в речке, достала из рюкзака туалетной бумаги, оторвала верхний слой и отдала ему, чтобы он вытер грудь и живот, еще кусок сложила в несколько слоев, облила водкой и приложила к ранке.
Пока я помогала ему надеть рубашку, он проворчал:
— Все время режешь меня… — и пьяно хихикнул.
Я отобрала у него бутылку, завинтила крышечку. Вымыла от крови и вручила ему маленький предмет, извлеченный из его тела.
Он, рассматривая, молча подбрасывал его на ладони, потом размахнулся, но я успела удержать его руку. Он удивленно воззрился на меня, потом до него дошло.
— Ты права, — признался он, хотя я и не произнесла ни слова.
Он тяжело поднялся, огляделся по сторонам, подобрал с земли коряжку, сунул маячок в щель, пропихнул его поглубже ножичком и пустил плыть по течению. Мы проводили взглядом этот кораблик, уносящий предательский предмет подальше от нас, потом собрали вещи, присыпали песком следы крови и отправились дальше вдоль берега. Костика шатало, пару раз он оступался и скатывался в воду, и вскоре стал похож на грязнущего бездомного пса. Я отобрала у него рюкзак, в который поместились его и моя куртки, пистолет, ножик и остатки водки. Потом мне пришлось и самой влезть ему под мышку, чтобы он мог опереться, и он навалился чуть не всем весом, но продолжал перебирать ногами.
Пот катился с меня градом, слепни кружились над нами, гудя, как вражеские истребители, заходящие на вираж. Идти было и так тяжело, а уж в обнимку с пьяным мокрым мужиком, у которого на каждом шагу ноги то подгибались, то заплетались, тем более. И я вскоре сдалась.
Выбрав удобное место под крутым бережком, я свалила с себя тяжкий пьяный груз, осевший на землю с невнятным мычанием. Наклонилась к нему поближе, чтобы попытаться разобрать, что он там пытается мне сказать, но услышала только могучий храп. Помахав перед своим лицом ладонью, чтобы разогнать мощный выхлоп паров спирта, я оставила его в покое, уселась рядышком на песочек и стала прикидывать наши шансы.
Шансы были, прямо скажем, не ахти. Вода есть, вот она, плещется возле моих ног. А вот с едой у нас туговато.
Я покосилась на рюкзак с драгоценным грузом — туалетной бумагой и прочими «мыльно-рыльными» принадлежностями, скрашивающими мне пребывание в этих совершенно лишенных благ цивилизации местах, воплощающих сплошную антисанитарию. Хорошо, что Костя его прихватил.
Нож, пистолет, бутылка водки…ну, четверть бутылки. Зажигалка…
Неплохо, решила я для себя, отодвигая на задний план соображения о том, что если уж он все это время опасался разжигать огонь, то и пистолетом для охоты вряд ли воспользуется.
А вот пусть у него голова болит, когда он проснется, — беспечно решила я и легла на землю рядом со спящим товарищем по лесным скитаниям, закинув руки за голову.
Мы проваландались на берегу до тех пор, пока Константин не начал трезветь и не зашевелился у меня под боком. Долго лежать без дела на одном месте я не могла. Поэтому пока он дрых, я успела искупаться в речке. Одежку свою решила пока не стирать, несмотря на впитавшийся в каждую складочку моего джемпера запах пота и дыма.
Лето вдруг расщедрилось на жаркий и знойный август, но ночи уже были почти по-осеннему холодны. Под утро выпадала ледяная роса, и противный озноб пробирался под одежду так, что тело постепенно превращалось в кусок льда. Поэтому, понимая, что как только солнце склонится к горизонту, я неизбежно замерзну в мокрой одежде, которая, конечно же, не успеет высохнуть, я решила, что от грязной одежды еще никто не умер, а чистота никого не спасла ночного от холода.