На обратную дорогу мы потратили весь оставшийся день. Я пыталась запомнить путь, но не была уверена, что смогла бы найти эту заброшенную деревню без помощи Кости. Всю дорогу я тащила на себе его самого и рюкзак. То и дело поправляя у себя на плечах руку опирающегося на меня всем своим весом Константина, голова которого болталась из стороны в сторону, а ноги время от времени подгибались, я пыхтела, как паровоз, обливалась потом и сама с трудом могла поверить в то, что этот крупный и сильный мужчина только утром вышагивал передо мной с такой энергией, что я за ним еле поспевала.
Он кивком головы указывал мне, куда идти, но я не была уверена, что он способен соображать, и что мы идем правильно и когда-нибудь доберемся до землянки.
Но когда мы все-таки вышли на знакомую полянку, где в корнях сосны я наконец увидела лаз под землю, я вздохнула с облегчением и первым делом сбросила рюкзак. Костя, выпустив мое плечо, с трудом удержался от того, чтобы не рухнуть с высоты своего роста, и заставил себя плавно опуститься рядом со входом в берлогу. Он сполз под землю, как мешок с камнями. Я залезла следом, таща за собой драгоценный рюкзак, и к тому времени, когда я сумела нашарить в полной темноте зажигалку и стакан со свечой, он уже со стоном вытянулся на топчане, не позаботившись о том, чтобы сунуть под голову хотя бы ветошь.
Я перевела дух, сидя прямо на земле и глядя на неподвижно лежащего передо мной раненого мужчину. Лицо его было перемазано грязью и кровью, рану на голове следовало хотя бы промыть. Я сняла с полки котелок с остатками вчерашней ухи, подсела к Косте на топчан и, пристроив его голову у себя на коленях, влила ему в рот несколько ложечек оставшегося прозрачного бульона. Он застонал, но проглотил. Кусочки рыбы и зелень, которые надо было жевать, я доела сама. Освободив котелок, выбралась наружу и отправилась к озеру. Мне пришлось разуться и шлепать по колено в воде и иле, чтобы добраться до чистой воды.
На обратном пути я надрала крапивы и сунула ее в котел с водой. Потом мне пришлось сделать еще несколько вылазок, чтобы набрать веток. В землянке я развела огонь в очаге и вскипятила воду вместе с крапивой.
В этой то ли норе, то ли нашей будущей братской могиле я хорошенько обшарила полки и обнаружила много полезных в хозяйстве вещей: миску и черную изнутри и снаружи железную кружку. Я пошкрябала ее ногтем и увидела оставшийся на поверхности светлый след. Пришлось плеснуть из котла водички и почистить кружку изнутри землей. Когда она побелела, я сполоснула ее, налила в нее немного крапивного отвара и снова залезла к Косте на топчан. Я уговорила его выпить горьковатой темной жидкости, которая должна была помочь остановить кровь, потом этим же отваром промыла ему раны и привязала к ним свои драгоценные впитывающие прокладки, купленные в магазине с «кукыми палками», которые я берегла всю дорогу, и которые один раз мне уже сильно облегчили нелегкую женскую долю. Костя, скосив глаза, с недоумением разглядывал, что я делаю, а когда до него дошло, что именно я применила в качестве повязки, издал громкий страдальческий стон.
— Если бы кто-нибудь из нас догадался купить хотя бы захудалый бинтик, ты бы сейчас выглядел, как заправский киногерой, а не… — я неопределенно помахала перед собой руками, не зная, какое слово подобрать для той жалкой и в то же время комичной картины, которую представлял собой мой пациент.
Глубокую рану на голове, чуть выше виска, тоже пришлось обработать и перевязать, отодрав от подола многострадальной рубахи еще один лоскут. Только после этого я задула свечу и пристроилась рядом со здоровой рукой под боком Константина, укрыв раненого его же курткой. И отключилась сразу же, как только приняла горизонтальное положение.
Когда я проснулась по зову природы, Костя все еще спал, не изменив свою позу ни на сантиметр, и я первым делом приложилась ухом к его груди и убедилась, что он все еще дышит, и сердце бьется. Облегченно выдохнув, я сбегала, точнее, сползала на поверхность по своим делам, убедившись, что уже раннее утро, и на «улице» светло и свежо. А когда вернулась в землянку и зажгла свечу, обнаружила, что Костя уже проснулся и сел по-турецки на своем топчане, сгорбившись, чтобы не биться больной головой о бревна потолка.