Костю представляла не она. Но она добилась разрешения на встречу с ним, как только его состояние позволило перевести его из травматологии, где его прооперировали под охраной, сначала в тюремный лазарет, а потом в общую камеру следственного изолятора.
— Он поправляется, — сообщила она мне, хотя я ее не спрашивала об этом, даже зная, что она с ним встречалась.
— Рада это слышать, — сдержанно сказала я, опустив глаза.
— В каких вы с ним отношениях? — спокойно спросила она все с той же благожелательной загадочной полуулыбкой.
Она ничего не записывала, и, видимо, интересовалась просто чтобы понять.
Я была готова услышать этот вопрос от кого угодно: от следователя, от нее… Но все равно, даже зная, что меня будут об этом спрашивать, я не знала, что на него отвечать.
— Мы с ним спали, если вы об этом…
— И об этом тоже, — невозмутимо кивнула она, — но меня интересуют ваши чувства. Вы в него влюблены?
Я пожала плечами.
— Не знаю, способна ли я испытывать любовь… Но мне бы не хотелось, чтобы с ним случилось что-то плохое.
— Что вы чувствовали, когда целились в него? — в ее глазах мелькнула искра живого интереса.
Я попыталась вспомнить и ответить искренне.
— Хотела его спасти, но все, что мне удавалось — это просто не стрелять какое-то время. — Я говорила медленно, стараясь подобрать такие слова, которые бы позволили постороннему человеку хоть на миг представить себя в моей шкуре. — Эта программа, которую активировал Саидов — она блокирует собственные чувства и эмоции. Когда он произнес весь «ключ», я почти перестала видеть, слышать, двигаться, соображать, осязать… Я превратилась просто в пустоту: ничего не вижу, не слышу, не помню, не чувствую, не осязаю. Пять чувств пустоты. И приказ. Который невозможно не выполнить. Если бы он мне приказал стрелять не в Костю, а в себя, я бы точно так же выстрелила и не смогла бы ничего с этим поделать.
Светлана Алексеевна слушала меня и медленно кивала, показывая, что понимает, каково мне пришлось.
— Что произошло, когда вы выстрелили?
— Программа была завершена. Саидов говорил, что я должна была умереть. Не знаю. Я почувствовала спазм, который мешал мне дышать, но это прошло. Голова еще гудела потом, но…
— Мы нашли на записях съемку того, как Саидов работал с вами по этой программе. Как вы и сказали, был зафиксирован набор акустических сигналов… — она замялась, не решаясь повторить вслух слова детской считалочки, которая и послужила ключом активации.
— «Море волнуется раз…» — спокойно выговорила я, и увидела, как адвокатесса заметно вздрогнула, впервые проявляя нормальные человеческие эмоции. — Эта программа больше не действует. Я ее выполнила, хоть и не до конца…
— Щелкунов тоже понял, как нужно завершить программу? Поэтому он сам подставился под ваш выстрел?
— Кто? — не поняла я.
— Щелкунов. Костя ваш.
— Щелкунов? Я не знала… Да, он понял и попытался пробиться к моему собственному «Я», чтобы я продолжала сопротивляться.
Она замолчала, но не спешила уходить.
— Скажите, вы просмотрели все записи… ну, того, как Саидов работал со мной? Есть еще какие-то программы?
— Мы не уверены, но кажется, ничего подобного больше нет. Это «Море» он запрограммировал на всякий случай, это, так сказать, был его козырь в рукаве, — она явственно усмехнулась, — и он придумал это втайне от своих коллег. Он только не знал, что все ваши с ним «беседы» записываются. И мы не смогли определить, какие вещества он вам вводил.
Про «вещества» я тоже не имела понятия, хотя и припомнила, как что-то похожее говорили Левин и Костя.
На прощание она сказала, что постарается убедить следователей рассматривать мой выстрел в ногу Саидова как действия в состоянии аффекта, и что она будет добиваться моего освобождения под подписку о невыезде.
Мне не особенно верилось в подобный исход дела…
«Девчонки» в СИЗО относились ко мне настороженно. Меня никто не задирал и не лез ко мне с расспросами, как и за что я сюда загремела. Видимо, слухами земля полнится… И в подружки тоже никто особенно не набивался. Я держалась особняком, тоже не испытывая нужды ни в чьем обществе.
Только однажды одна из самых дерзких молодых девиц, тощая блондинка с конским хвостом, осторожно обойдя меня кругом, сказала вслух:
— Море волнуется раз…
Все замерли, ожидая моей реакции, и я в том числе. В звенящей тишине было слышно, казалось, как шевелятся уши и хлопают глаза.
Я медленно встала со своей койки, не делая резких движений. Медленно подняла на провокаторшу руку с зажатым в ней воображаемым пистолетом. Девица попятилась, чуть не сбив с ног зазевавшуюся соседку. Глаза ее округлились, рот остался открытым, продолжение «ключа» застряло в глотке. Я, не двигая ни единым мускулом на лице, молча смотрела ей в глаза, выдерживая драматическую паузу. И когда напряжение в помещении достигло пика и стало почти осязаемым, тихо сказала, нажав на воображаемый курок: