Доктор вместо того, чтобы скрутить и утихомирить буйную пациентку дурдома, мягко взял за плечи Константина, у которого немедленно начала гореть щека, и слегка отстранил от меня. Костик ожег его своим взглядом василиска, и доктор, смутившись, отдернул руки.
Загородив меня своей спиной, доктор продолжал оттеснять его к выходу:
— Давайте мы поговорим с вами чуть позже. Мне еще надо провести кое-какие тесты, проверить рефлексы, прощупать ее эмоционально-волевую сферу…
— Нет, — неожиданно для самой себя сказала я. Мужчины удивленно обернулись ко мне. — Пусть он останется. Но только при условии: все, что вы собираетесь ему сказать, вы скажете при мне!
Они переглянулись, и Костя, к моему изумлению, кивнул. Доктор пожал плечами и поправил очки.
Когда мы закончили меня «прощупывать» и тестировать, доктор обращался исключительно к Константину, хотя меня из комнаты все же не прогнал, и теперь я устроилась в глубоком мягком кресле споджатыми ногами, обхватив руками колени и положив на них подбородок.
Они говорили обо мне, но я слушала отстраненно, воспринимая все услышанное как относящееся к кому-то другому. Как будто при мне обсуждали кого-то постороннего.
— Вы же знаете, Костя, я изначально был против ее использования. Она же совершенно не подходит под эту вашу «программу». Ну и в итоге что? В итоге сломали девочку, как я и предсказывал. Причем заметьте, им пришлось почти полностью «стереть» ее личность, удалить все воспоминания. Но при этом они так и не смогли сломать до конца ее волю. Как она выжила? Я уверен, что в этом больше ее заслуги, чем вашей, — доктор усмехнулся, а Константин, который до этого слушал, не перебивая и уставившись мрачно в одну точку, так на него зыркнул и повел своей злодейской бровью, что доктор осекся и покосился на меня.
— Док, не тяните резину. Что вы скажете? Это поправимо? Она восстановится? Я имею в виду не только ее воспоминания.
— Да, воспоминания до «ключа» вряд ли уже восстановятся. Я копнул глубоко, но там пустота, вы сами слышали. В целом она не пострадала, я имею в виду психику и интеллект. Но вот ее эмоционально-волевая сфера серьезно затронута. Я вот наблюдаю заметный регресс чувств, алекситимию непонятной этимологии, пока неясно, обратимую или нет…
— Но вы же говорили…
— Да, да, волю они так и не сломали до конца. А вот эмоции… — он немного потеребил свой подбородок, подбирая слова. Потом поправил очки, вскинул глаза на Константина и заключил: она не испытывает практически никаких чувств и эмоций: ни положительных, ни отрицательных. Никаких.
— В смысле? — опешил Костик. — Она теперь как робот, что ли?
Он покосился на меня, ожидая от меня, наверное, каких-то монструозных действий.
— Нет, что вы. Она обычный человек, как вы или я. У нее сохранены все речедвигательные навыки, она испытывает обычные человеческие потребности. Просто она не радуется и не огорчается. Ей все равно. Но интеллект не пострадал, и это главное. С этим можно жить. Она привыкнет.
Он задумчиво посмотрел на меня, поправил очки и пожал плечами.
Вот так. Что ж, я привыкну.
Константин ушел, не попрощавшись. Доктора выпроваживал Бринцевич, суетясь, лебезя и приглашая почаще навещать его заведение. В робком перешушукивании персонала больницы, которое было слышно еще несколько дней после его визита, мой слух уловил фамилию, произносимую почти что с трепетом и частенько в сочетании с моим именем: Левин.
Я вернулась к своей размеренной дурдомовской жизни, не особо интересуясь, кому и за какие заслуги я обязана своим весьма недешевым здесь содержанием. Меня перестали вызывать к главврачу на «собеседования», не давали мне никаких лекарств и вообще, похоже, забыли о моем существовании.
Я продолжала жить, как в санатории, начала посещать больничный спортзал. Некоторые книги казались мне знакомыми, но и только. Никаких вспышек и озарений, никаких нахлынувших на меня воспоминаний не случилось. Да я и не ждала особенно…
Моя закадычная подружка баба Галя рассказывала мне историю своей бурной молодости и похождений. Не знаю, насколько это были ее реальные воспоминания, а что из всего этого было выдумкой. Она иногда спохватывалась, что я нагоняю, по ее словам, таинственности и ничего про себя не рассказываю. Я мирно напоминала ей, что мне нечего рассказывать, и она сочувственно кивала головой. И через некоторое время снова приставала ко мне с расспросами.
Однажды я отчетливо осознала, что не знаю, как выгляжу. Зеркала в больнице не водились, даже в душевой. Нам не выдавали расчесок, и я после мытья долго перебирала отросшие спутанные пряди, заплетала мелкие косички где попало, чтобы волосы не лезли в глаза.