Вечерами, когда ужин заканчивался в шумной компании, а смех друзей постепенно растворялся в полумраке ресторана, он возвращался домой с ощущением недосказанности. Диван, экран телевизора, книга на прикроватной полке — всё это не наполняло его, а лишь напоминало, что завтрашний день будет точно таким же. Когда он снимал галстук и оставался один в своей просторной квартире, где мебель и техника были куплены скорее из необходимости, чем из привязанности, тогда порядок растворялся в тишине, а та — в тягостном ощущении опустошённости. Он редко признавался себе в этом, предпочитая отвлекаться: то включал телевизор и бездумно переключал каналы, позволяя потоку случайных образов омывать сознание, как тёплой, но бесцветной воде, то открывал книгу, но страницы скоро переставали удерживать внимание, и глаза скользили по строчкам без участия мысли.
Общество требовало от него новых и новых доказательств того, что он достоин оставаться на плаву. Он чувствовал, как люди вокруг подталкивают его к непрерывному движению — выше, дальше, успешнее. Но стоило ему хотя бы на миг остановиться, как под ногами разверзалась пустота: за всеми этими договорами, переговорами, смехом на корпоративах и приветствиями за круглым столом не стояло ничего такого, ради чего стоило бы бежать каждый день в этот круговорот.
Жизнь звучала, безусловно, стройно — будто марш, в котором все шаги выверены и каждая нота на своём месте. Но в этой музыке не было ни полутонов, ни нежных переливов; она была громкой и однообразной, и чем дольше длилась, тем сильнее он ощущал усталость. Марш вёл его вперёд, но куда? В будущее, где будут такие же кабинеты, только просторнее, такие же машины, только дороже, такие же рестораны, только с более изысканным меню? Ему становилось страшно от мысли, что, может быть, в этом и заключался предел — и за ним уже не откроется ничего нового.
Он думал о том, что человек устроен так, чтобы жить среди других, вплетаться в их голоса, судьбы, эмоции, но именно этого звена ему и недоставало. Его жизнь, при всей её внешней насыщенности, оставалась одиночеством.
И всё же он продолжал бежать — по утрам, по вечерам, в делах и на беговой дорожке.
Временами он позволял себе путешествия. Турция, Греция, Кипр — страны, встречавшие его одинаковым ласковым морем, солнцем и запахом соли. На пляже он мог позволить себе лежать неподвижно, закрыв глаза и слушать, как шумит прибой. Но даже там, на берегу, где у других людей жизнь превращалась в праздник беззаботности, его мысли продолжали работать, строить планы, искать ответы.
Дети смеялись, влюблённые обнимались, друзья делились историями — а он будто смотрел на это через толстое стекло, не в силах прикоснуться к их миру. Сидя на террасе отеля с бокалом вина, он улавливал в себе неспособность до конца расслабиться: внутри жила какая-то недостижимая цель, которую он не умел выразить словами.
Хотя путешествия приносили ему скорее облегчение, чем исцеление, именно в них его настигало смутное ожидание. Он не мог назвать его надеждой, скорее — предчувствием, что когда-нибудь за очередным поворотом, в шуме чужого города или на безымянном пляже, он увидит нечто, что перевернёт этот ровный, но холодный порядок. Бывали вечера, когда он вглядывался в линию горизонта, и сердце замирало без всякой причины. В такие мгновения он почти верил, что однажды в этой стройной, но пустой жизни возникнет человек, который заговорит с ним не о делах, не о планах и не о впечатлениях от ресторана, а о чём-то таком, что невозможно измерить ни деньгами, ни статусом.
Он улыбался сам себе, осознавая, что мыслит слишком романтично для двадцативосьмилетнего прагматика, уже успевшего добиться немалого. Но разве может человек обмануть самого себя? И не в этом ли заключалось его сокровенное противоречие: за оболочкой уверенности, рациональности и успеха жила тоска по чему-то настоящему — по голосу, что отзовётся в тишине, по взгляду, задержавшемуся дольше обычного, по прикосновению, не превращённому в игру.
И вот теперь он оказался на Кипре, питая надежду на то, что смена декораций развеет томительную меланхолию, засевшую занозой в душе. Остров встретил его щедро, как земля, вобравшая в себя тысячелетия странствий: тёплый бриз, рождённый морской гладью и несущий в себе привкус свободы, окутывал приезжего; с гор спускалось смолистое дыхание сосен, смешиваясь с пряной свежестью диких трав; а беспощадное солнце, царствующее в безоблачной выси, превращало побелённые стены в ослепительные полотна и побуждало пылать черепичные крыши медным огнём.