По утрам он отправлялся на пробежку вдоль изрезанного бухтами берега, где песок, ещё хранящий ночную прохладу, приятно пружинил под ногами, а море, не проснувшееся окончательно, лениво перекатывало волны, шепчущие о вечности. Над его головой парили чайки: расправив крылья и поймав восходящие потоки, они скользили в небесной синеве с той грацией, что дарована лишь существам, познавшим истинную свободу. Возвратившись в отель, он неизменно устраивался на террасе, заказывая крепкий чёрный кофе и позволяя себе раствориться в созерцании зарождающегося дня.
Дневные часы он проводил у моря, растянувшись на шезлонге и прикрыв веки.
Когда же солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оттенки розового золота, он отправлялся бродить по лабиринту узких улочек старого города. Белоснежные фасады домов, увитые пурпурными гроздьями бугенвиллии, образовывали живописные арки, а воздух, насыщенный запахами жареных кальмаров и молодого вина, дразнил обоняние и рождал жажду жизни. Всё это великолепие окутывало его с такой полнотой, что иной на его месте воскликнул бы: вот оно, подлинное счастье — протяни руку и возьми! Но он продолжал свой одинокий путь, вслушиваясь лишь в мерный стук собственных шагов, отдающийся эхом от древних камней.
Кипрская жизнь втянула его в привычный ритм отдыха: вначале всё было предсказуемо. Но через несколько дней он заметил её.
Она появлялась в его поле зрения всегда неожиданно — то у зеркальной глади бассейна, где солнечные блики дробились на поверхности воды и складывались в мерцающий узор, то на золотистом песке пляжа, усыпанном пёстрыми зонтиками, то за мраморным столиком кафе, где терпкий аромат свежесваренного кофе переплетался с солёным дыханием бриза. Её присутствие мгновенно меняло атмосферу: разговоры стихали, взгляды тянулись к ней, как к невидимому центру силы.
Она была величественной, но не холодной — в её плавной походке и лёгких поворотах головы чувствовалась свобода человека, привыкшего держать внимание на себе, не прилагая к этому никаких усилий. Её лицо оставалось спокойным, даже когда вокруг кипела курортная суета. Тёмные глаза отличались глубиной, но издали они воспринимались как нечто цельное — часть гармоничного и завершённого облика. Иногда она прикрывала их тёмными очками, и тогда внимание притягивали губы: чёткий изгиб, редкая улыбка, придававшая всему облику оттенок загадки.
Её волосы, тяжёлые и блестящие, спадали на плечи мягкими волнами, улавливая лучи солнца и превращая их в тёплые отблески. Даже простое льняное платье, струившееся вдоль её фигуры, обретало в её облике черты высокой моды, словно подиум Парижа временно переместился на этот южный остров.
Но истинное очарование исходило не от одежды и не от красоты черт. Оно было в её манере двигаться, в том, как она поправляла прядь волос, как подносила чашку к губам или задерживала взгляд на предмете чуть дольше обычного. В этих мелочах жила та редкая сдержанность, которая отличает людей, чувствующих за собой невидимую власть. Её появление никогда не проходило незамеченным. Мужчины оборачивались и задерживали взгляды дольше, чем было принято; женщины бросали короткие оценки, а затем, не отдавая себе отчёта, пытались улучшить осанку или поправляли волосы.
Поначалу он фиксировал её появление с той же мимолётной отстранённостью, с какой отмечают промелькнувший редкостный автомобиль или изысканную витрину бутика. Однако по прошествии нескольких дней он с удивлением обнаружил, что всё чаще начинал поджидать её появления, испытывая странное волнение при мысли о возможной встрече. Располагаясь на пляже, он уже краем глаза выискивал в толпе отдыхающих тот знакомый силуэт, который врезался в память с поразительной отчётливостью. В ресторане его обострившийся слух сам собой выхватывал интонации её негромкого, но удивительно чистого и мелодичного голоса.
Он, разумеется, понимал всей трезвостью рассудка эфемерность происходящего: всё это было не более чем мимолётный интерес, лёгкое, почти невесомое притяжение, которое так легко рождается в расслабленной, наполненной духом свободы курортной атмосфере, где каждый втайне лелеет надежду на маленькое, ни к чему серьёзному не обязывающее романтическое приключение. Но с каждым днём это смутное ощущение становилось глубже, настойчивее, всё отчётливее проникая в потаённые уголки его души.