И она решилась…
Глава 1. Ошибка природы
Если бы возможно было выразить детство Анны Мещерской в единой химической субстанции, олицетворяющей самую суть его, то, без сомнения, такой субстанцией стал бы глицерин — густой, сладковатый, гигроскопичный до навязчивости. Он не липнет, а обволакивает кожу влажной, неисчезающей плёнкой, впитываясь в неё и напоминая о себе снова и снова долгими часами. Она помнила себя всегда, с самых малых лет: девочку полную, неуклюжую, облаченную в нелепые платья, сшитые заботливой, но недальновидной рукой матери «на вырост» — вырост же наступал с обидной поспешностью, опережая само течение времени. Помнила она, как в первом классе, поднимаясь после падения на физкультуре, услышала: «Эй, толстая, земля-то дрожала!». Еще в пятилетнем возрасте, когда другие дети с восторгом бежали к родителям показывать свои рисунки, она уже смутно сознавала, что её собственные работы вызовут не умиление, но лишь лёгкое недоумение и короткое: «И что же это у нас тут такое получилось, Аня?». В семь же лет, когда все девочки наперебой наряжались принцессами и феями, она без лишних слов понимала, что её единственное и неизбежное назначение — быть «волшебным деревом» в школьном спектакле, скрываясь под грубым чехлом из папье-маше.
Стыд научился жить в ней раньше, чем она освоила таблицу умножения. Он прорастал в ночную подушку влажными пятнами, когда она, восьмилетняя, прижималась к ней разгоряченным лицом, заливая слезами очередное обидное «толстая», услышанное на улице. Оседал на языке серой плёнкой, когда мать, не глядя на неё, молча и с каменным лицом убирала со стола её тарелку со второй порцией гречневой каши.
Тело её, с самого начала, отказывалось повиноваться прямым линиям и строгим углам, коими так щедро изобилует мир. Оно жило по своим собственным, таинственным и округлым законам, сопротивляясь всякому принуждению к геометрической правильности. Когда Анна сидела за партой, дерево впивалось в мягкие складки живота, оставляя на коже красные отпечатки, похожие на те самые неловкие детские рисунки. Её бёдра, широкие и мясистые, расползались по холодному пластиковому сиденью, как тесто, забытое в тепле. Узкие дверные проёмы требовали сложных вычислений: повернуться боком, втянуть живот, задержать дыхание — и всё равно косяк цеплял за блузку.
Она, с свойственной её пытливому уму проницательностью, рано постигла непреложную истину: весь божий мир, со всеми его явлениями и человеческими отношениями, делится на две неравные и строго разграниченные категории. Одни — занимают место, отведенное им самой природой, — тела их гармоничны и соответствуют неписаным правилам, их смех звенит легко и свободно — как звонкое перекатывание стеклянных шариков по паркету. Другие — место именно что занимают, причём занимают с избытком, — их вежливо, но настойчиво просят «подвинуться» в душном автобусе, их «не видно» на общих фотографиях, ибо всегда находится подруга, которая, щурясь от солнца, говорит: «Ань, давай ты встанешь сзади, а то всех закроешь».
Тело её стало постепенно, само собою, без всякого с её стороны умысла, превращаться в некое физическое воплощение извинения, в сплошную и непрестанную просьбу о прощении. Она извинялась им, этим телом, за то, что занимает драгоценный воздух в классе, за то, что отнимает лишнее место в тесной школьной раздевалке, за то, что слишком долго стоит в очереди в буфете, вызывая нетерпеливые вздохи стоящих сзади.
В день своего четырнадцатилетия мать, в своей привычной сухой практичности, вручила ей два подарка: книгу под названием «Питание для подростков» и билет в театр. И вот Анна сидела в партере — одинокий островок среди шумного моря семейных групп, где теснились нарядные, худенькие девочки в кружевных платьицах, напоминающие фарфоровых кукол. На сцене, под торжественные звуки оркестра, шёл «Щелкунчик». И в тот самый миг, когда Мари, повинуясь волшебству, отправлялась в дивную Страну Сладостей, девочка рядом, вся затрепетав от восторга, воскликнула тонким голоском:
— Мама, смотри, я тоже туда хочу!