Беседа плавно перетекла к литературе — она мимоходом упомянула, что неизменно берёт в поездки одну-две книги, ибо считает преступлением превращать отдых в сплошную суетливую беготню, лишённую духовной пищи. Он рассмеялся негромким, мужественным смехом, признавшись с обезоруживающей откровенностью, что его дорожные книги обычно остаются нетронутыми, покрываясь пылью забвения, зато деловые газеты и финансовые сводки он перечитывает с маниакальной дотошностью, повинуясь давно укоренившейся привычке.
— А что именно читаете в данный момент? — поинтересовался он, кивнув на книгу, лежащую рядом.
— Достоевского. «Преступление и наказание», — ответила она, и лёгкий румянец окрасил её щёки, когда она добавила с очаровательным смущением: — Понимаю, довольно странный выбор для беззаботного отпуска…
Он снова рассмеялся:
— Отчего же странный? В школьные годы, помню, была одна девочка... она постоянно погружалась в серьёзную литературу, пока все остальные однокл... — и тут он неожиданно замолк, речь его оборвалась на полуслове, взгляд заострился, стал пронзительно-пристальным, изучающим каждую черту её лица.
Анна почувствовала, как кровь стремительно отхлынула от лица, оставляя мертвенную бледность. Этот голос, обретавший знакомые интонации. Эта полуусмешка, проскользнувшая в уголках его губ. Память, дремавшая долгие годы, проснулась, и она узнала их с ужасающей отчётливостью.
— Сергей? — произнесла она ровным голосом, но губы её задрожали, как осенние листья на ветру.
Чашка в её руках предательски звякнула о блюдце, обнажая её волнение.
Он побледнел до пугающей белизны. В его глазах мелькнул неприкрытый ужас — не от самого узнавания, а от внезапного, ошеломляющего понимания ситуации.
— Аня... я... прости... — забормотал он, спотыкаясь о собственные слова.
Она резко отодвинула стул, порывисто собираясь встать и уйти. Но в последнее мгновение замерла, овладев собой железным усилием воли. Нет. Она больше не та полная, застенчивая девочка, которая спасалась бегством от его насмешек и издевательств. Медленно, с королевским достоинством, она опустилась обратно на стул, но демонстративно отвернулась к окну, за которым плескалось безмятежное море.
Сергей сжал руки в кулаки до белых костяшек. Перед ним сидела женщина, которая несколько дней приводила его в восхищение своей изысканной красотой, природным достоинством и утончённой элегантностью. И одновременно — та самая пухлая, застенчивая девочка, которую он травил с подростковой жестокостью.
— Я изменился, — прошептал он хрипло. — Боже мой, Анна, я совсем другой...
— Не надо, — оборвала она, наконец повернувшись к нему. В её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Просто не надо.
И в эту роковую секунду прошлое хлынуло на них неудержимой лавиной воспоминаний: бесконечные школьные коридоры, пропитанные запахом мела и детских страхов, звонкие перемены, её мучительная застенчивость и его блистательная популярность, её болезненная полнота и его беспощадные насмешки, её безмолвная, отчаянная влюблённость и его ледяное равнодушие. Всё то, что они когда-то похоронили под толщей прожитых лет.
Они сидели друг напротив друга — двое состоявшихся, взрослых людей, окружённые ослепительным кипрским солнцем и праздничной атмосферой шумного курортного кафе, — но видели не настоящее, а призрачные отражения собственной юности. Беззаботные туристы заливались смехом за соседними столиками, проворные официантки сновали с дымящимися подносами, посуда мелодично позвякивала в общем гуле, а для них время застыло в гробовом молчании, полном невысказанных упрёков и запоздалого раскаяния.
Глава 9. О неузнавании и судьбе
Поразительно и одновременно закономерно, с какой непостижимой лёгкостью человек способен не узнать человека, некогда составлявшего неотъемлемую часть его существования, сидевшего рядом за потёртой школьной партой, делившего радости детских побед и горечь первых унижений. Мы вглядываемся в лицо, стоящее перед нами, и не различаем того, кого должны были бы опознать мгновенно, безошибочно, как распознаём собственную тень в лунном свете.
Причины кажутся на поверхности: жизнь меняет человека. Тело, ещё недавно упругое, становится тяжёлым, черты лица грубеют или, напротив, истончаются; волосы редеют, осанка ломается. Тот, кто был юношей с быстрым шагом и дерзкой улыбкой, превращается в солидного господина с животиком, или в женщину, у которой вместо девичьего румянца появились усталые складки вокруг глаз.